И.Е. ДРОЗДОВ

РЕПИН В АКАДЕМИИ ХУДОЖЕСТВ
 

С Ильей Ефимовичем Репиным мне посчастливилось близко познакомиться в 1906 г. Я был тогда учеником Репина и старостой его мастерской. Мне приходилось часто переписываться с ним по разным учебным делам. Репин жил в Куоккале и в Академию художеств приезжал раз в неделю. Учеников у него было очень много; имя большого художника привлекало к себе молодежь, и Академия вынуждена была часто отказывать желающим учиться у Репина “за неимением места”.

Илья Ефимович был очень своеобразный профессор; многих учеников своей мастерской он не знал по фамилии, и часто при разговоре уверял, что такого-то он “не помнит”, но сразу же задавал вопрос: “а какой его этюд?” Зато все работы учеников он помнил отлично. Репин как педагог не был методистом, в его советах отсутствовала школьная система. Он часто ошибался в оценках, и его замечания были противоречивы; понравившуюся ему ученическую работу он сравнивал с шедеврами великих мастеров, говоря, что это “прямо как Мурильо”, но в следующий свой приход в мастерскую он уже мог возмущаться тем же самым (но уже испорченным) этюдом и советовать его автору “открыть табачную лавочку, а не заниматься живописью”. Иногда замечания Ильи Ефимовича были слишком резкими; я помню, как его слова сильно подействовали на одного молодого товарища, которому Репин посоветовал “бросить живопись и начать писать вывески”... Но такие факты были единичными. Чаще Репин делал короткие замечания по технике живописи, которые являлись для учеников настоящими откровениями.

В своих взаимоотношениях с учащимися Илья Ефимович бывал подчас сух и строг, но в большинстве случаев умел быть задушевным и простым в обращении и по-отечески заботливым. Беседы Репина с учениками были всегда интересными и содержательными; он не был красноречивым оратором, его речь часто облекалась в такую форму, которую понять могли не все, но говорил он горячо, с энтузиазмом и сильно действовал на аудиторию своим внутренним напряжением.

Интересная встреча с Ильей Ефимовичем была у меня в Риме, куда я попал как пенсионер Академии. В тот год в Риме была устроена Всемирная выставка картин. Репин со свойственной ему горячностью резко осуждал правительства тех стран, которые прислали на выставку лучшие экспонаты своих музеев. “Как они смели везти на это торжище шедевры, которые принадлежат векам”, — возмущался он.

Однажды римская колония русских художников устроила экскурсию в “Тиволи”, в которой принял участие и Илья Ефимович. По дороге шли жаркие споры о Всемирной выставке, разбирались отделы всех стран и наиболее интересные работы. В разгаре спора кто-то осторожно задал Репину вопрос о “декадентстве”. Он вмиг оживился и стал проводить аналогию между декадентством и той каракатицей, которую видел в знаменитом аквариуме в Неаполе. Свое сравнение он закончил фразой: “Вот так и декадентство, — что-то безобразное, бесформенное... Вот хотя бы Климт — ведь выгнали бы”... (Климт — австрийский художник, экспонировавший на римской выставке ряд полотен, стилизованных под мозаику. В фон и на одежды Климт примешивал золотые и серебряные блестки — ничего “декадентского” у него не было).

Мне приходилось встречаться с Репиным и в его домашней обстановке. Он был гостеприимным и радушным хозяином, независимо от того, кто к нему приходил. А в “среды” бывали у него многие. Иногда после разъезда гостей Илья Ефимович спрашивал Н. Б. Нордман-Северову: “А скажите, кто этот господин, который сидел вторым от вас справа”. Наталья Борисовна делала удивленное лицо и отвечала: “Я хотела вас, И. Е., спросить о том же самом”.

Помню, в одну из “сред” Наталья Борисовна предложила записать речи художников — учеников И. Е. на пластинке фонографа. Ставилось условием, чтобы выступавшие говорили о Репине. Художник Г. стал характеризовать своего учителя как человека экспансивного, увлекающегося и непостоянного в оценках. Речь оратора Репин прервал восклицанием: “Ах, разве уж я такой плохой профессор”.

По пятницам в комнате при мастерской у нас с Ильей Ефимовичем бывали беседы о всяких нуждах учеников. Однажды художник Т., говоря о тяжелом материальном положении учащихся, предложил организовать при мастерской бюро заказов по изготовлению плакатов, икон и т. д. Репин внимательно слушал, одобрительно кивал головой и сказал: “Что же, это дело приемлемое, ведь вот Рафаэль, он тоже иконы писал, и знаете, неплохо”. Но затем уже в конце беседы его настроение изменилось. Он размахивал руками и кричал: “Не надо, не надо, к черту эти иконы. Надо писать эскизы!” И вообще убеждал ни на минуту не забрасывать творческой работы. Об этом же мне как старосте класса Илья Ефимович писал в тревожные годы первой революции: “Бастовать бастуйте, это ваше право, но не прекращайте учиться и работать”, — эта фраза хорошо мне запомнилась, — к сожалению, письма этого времени у меня не сохранились. [Нам удалось разыскать два письма Репина к И. Е. Дроздову, одно из которых как раз относится к забастовке студентов Академии художеств в 1906 г.]

Как-то в осенний ненастный день мы бродили с Репиным вдоль берега Финского залива. Шли молча, вдруг он неожиданно задал мне вопрос, где я родился. Я ответил, что в деревне, — отец мой был рабочий, пекарь, — и вкратце стал рассказывать свою биографию. “Да вы не стесняйтесь, — перебил меня Репин, — рассказывайте подробнее, ведь я сам сын прачки...



Наброски к картине Запорожцы (Репин И.Е.)

19

18



 

Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Репин Илья. Сайт художника.