А. М. КОМАШКА

1 2 | 3456
 

III. РЕПИН-УЧИТЕЛЬ


Что касается профессорской методы И. Е. как учителя, то трудно представить большую свободу для ученика, нежели та, которой ученик мог пользоваться в мастерской Репина. Четкой, параграф за параграфом, системы обучения у Репина, казалось, не было, но на самом деле это не совсем так. Все это у Репина-учителя надо было чувствовать и угадывать. Да и возможно ли было иначе жить и работать вместе с Репиным, когда малейшее отклонение от той сложной гармонии духовного мира, которая наполняла Репина, мгновенно обнаруживалось и заставляло сразу же взыскательного дирижера досадно или с негодованием обернуться в ту сторону, откуда зазвучала малейшая фальшь. Основа методы И. Е. исходила прежде всего из того, что он должен был видеть и знать, обладает ли способностями его ученик и, главное, “умеет ли ученик учиться” (репинские слова). Только при этом условии Репин руководил работами начинающих художников.

И. Е. в первые же месяцы моей работы у него в мастерской рекомендовал мне заниматься изучением человеческой фигуры в целом и ее частях. Для этого он мне ставил для рисунка человеческий скелет, анатомические гипсовые скульптуры (малого размера). Помню, я спросил у И. Е. совета, как приступить к нанесению на плоскость бумаги или холста всей фигуры. И этот урок я хорошо помню, он был, пожалуй, единственным, когда И. Е. сел на мое место и своею рукою показал, как бы он начал рисовать фигуру (стояла гипсовая модель). “Намечайте основные опорные точки, где начинается голова, откуда идут плечи, локти, заканчиваются кисти рук, ноги — поточнее, в масштабе”. И он коснулся карандашом, как паутиной, начертав построение, определив те точки, о которых говорил. В процессе моей работы И. Е. никогда не делал собственноручных поправок, только высказывал свои замечания. Если работа подвигалась успешно, он говорил: “Это у вас хорошо получается” — или: “Оставьте так, больше не трогайте”.

В мастерскую я всегда поднимался первым, и, когда И. Е. входил, я уже был за работой. Остановлюсь на этом моменте. В Харьковском училище мне до этого пришлось испытать то состояние, которое овладевает учащимся, когда в класс входит профессор. Может быть, психология коллектива так действует, но это состояние всегда было беспокойным, тревожным, вызывало нервное напряжение. После ухода педагога — всегда облегчение, будь его замечания положительными или отрицательными — все равно. А не то ли состояние потом повторяется у зрелых художников перед всякого рода жюри, художественными советами и проч.? Ничего подобного, даже отдаленно похожего, я не испытывал при появлении И. Е. во время моей работы. Это чувство создавалось отношением учителя к ученику.

Если я был свидетелем высшего проявления подлинно человеческого чутья, такта, то это, прежде всего, в отношениях И. Е. к своему ученику. И такое состояние — отсутствие всякой тревоги за образцы своего художества перед ним — вызывало другое чувство, — самой большой требовательности к себе. И. Е. подходил редко, но всегда был в курсе хода работ ученика. Сразу же он рекомендовал мне, параллельно со всеми занятиями, работать над эскизами. Хотя об этой основной репинской установке я выше уже упоминал, но здесь ее еще раз подчеркиваю. Если И. Е. неизменно знакомился с работой ученика с натуры после каждого сеанса (в его присутствии), то к композиционным пробам последнего он относился с каким-то захватывающим интересом, неизменно поощряя намечающуюся идею эскиза-картины (тогда у меня это были эскизы на темы жанровых сцен из жизни украинского села). Я видел, как И. Е. в такие моменты со всей страстью и пылом сам как бы приобщался к воплощению той жизни, которую затрагивал его ученик. Вот мое ученическое изображение ватаги “парубков” на улице села. И. Е. внимательно всматривается в эскиз и восклицает: “Как замечательно удалась вам пыль. Нет ничего труднее, как ее передавать. “Хмары” украинской пыли, какой восхитительный мотив! Но мне он, увы, никогда не удавался”.

Что касается моих работ с натуры, то тут чередовались натюрморты, интерьеры мастерской, всего нашего дома, пленер в саду, на взморье — летом, а зимою из окон — виды нашего парка. Прежде всего И. Е. поощрял меня работать над теми портретами с натуры, которые писал сам. Часто он говорил: “пользуйтесь доступной и богатой натурой — самим собой”, и я во множестве писал автопортреты: в запорожском костюме, с обнаженным торсом и т. д. (в мастерской был огромный зеркальный трельяж). Поощрительно относился И. Е. к моим экскурсиям в праздники и в воскресные дни по Куоккала для этюдов, зарисовок, он всегда с интересом относился к результатам моих походов.

И. Е. придерживался того мнения, что один день в неделю необходимо отдохнуть, поэтому по воскресеньям он никогда не работал. Среда была приемным днем в Пенатах, тоже нерабочим. Мне И. Е. рекомендовал воскресные дни употреблять на поездки в Петроград для изучения музеев, посещения художественных выставок. Одновременно он разрешил мне изучать собрание подготовительных работ к своим большим картинам в эскизах, этюдах, акварелях, рисунках, которые были закрыты для всех, за исключением очень незначительного круга поклонников художника. (Этих работ Репин не обнародовал сознательно, сохраняя их для музея, который завещал основать после его смерти в Пенатах). Сокровищами русской живописи, ее гордостью являются творения Репина во всех художественных собраниях СССР, но какие изумительные произведения И. Е. еще не известны, еще не дошли до нас.

Возможно ли выразить словами тот духовный свет, теплоту, которыми были наполнены репинская мастерская, весь дом. И если в репинском творчестве необъятно богато отражался народ его родины, то с какой трогательной благоговейностью сам великий художник трудился над тем, чтобы приблизиться, постичь великие родные образы — Пушкина, Гоголя, Толстого, Шевченко... Я был свидетелем и этих моментов творческой жизни учителя, моментов самой редкой красоты. Когда И. Е. возвращался к “Черноморской вольнице”, “Гайдамакам”, я читал ему “Тараса Бульбу” Гоголя, “Кобзаря” Шевченко. Подходил И. Е. к полотну “Пушкин”, и он сам тогда декламировал творения своего кумира (часто и на прогулках Репин читал вслух наизусть Пушкина). Образ Толстого, видно, настолько часто сопровождал Репина, что больше всего, я помню, рисунков, акварелей, эскизов он посвящал в это время Льву Николаевичу. С нежностью влюбленного, полный романтического преклонения И. Е. часто проникался музой Шевченко. О, как он сам любил Украину, ее народ, язык, песни, юмор! И если я помню И. Е. поющим (скорее подпевающим, баском), то только украинские песни... Помню, И. Е. ездил в Петроград (а чтобы ему выделить день на поездку — это всегда было исключительным явлением) в оперу ради того, чтобы еще и еще раз посмотреть и услышать Шаляпина. На второй день в мастерской он время от времени произносил: “Что за великан! Какими дарами награжден человек. Гений, гений!

После пребывания у Репина, в результате постоянного общения с ним, в результате всех его суждений, его симпатий и антипатий как к произведениям искусства, так и к его творцам (в прошлом и настоящем), в результате наблюдений за его собственной работой я усвоил основные высказывания своего учителя, часто им повторяемые: не отставать от нового века, постоянно идти вперед, пользоваться великими и лучшими творениями искусства только как образцам и, следуя им, участвовать в искусстве своими собственными силами, прибавляя к общему великому хору свой голос, а для совершенствования последнего беззаветно следует работать, работать, учиться.

Для меня лично, как ученика И. Е., был решающим следующий момент. В конце 1917 г., вернувшись из армии к И. Е., я привез целый ряд своих работ, исполненных вполне самостоятельно; надо было ознакомить с ними учителя. И. Е. долго и внимательно рассматривал работы — вот когда я с тревогой следил за тем, каков будет приговор Репина. “Браво, браво, А. М., вы обретаете свой путь, свое лицо. Я очень рад — это лучший успех, какого надо добиваться в искусстве”. Тогда же (весной 1918 г.) И. Е. помог мне выставить на Передвижной именно эти работы. А позднее, в 1926 г., в ответ на присылку мною нескольких акварелей Репин писал мне: “Любезный А. М. Благодарю вас за акварели ваши. Вы усвоили новый метод — почти без теней; это хорошо, но надобно еще строже рисовать контуры, т. е. вернее: надобно строить, строить еще строже. У вас способности хорошие...” (подчеркнуто Репиным).

Основой репинского учения была одна истина, которую И. Е. не уставал повторять: лучший учитель и наставник художника в постижении прекрасного — это сама природа. Все то, что походило на мудрствование перед нею (природой, натурой), исходило как бы “от лукавого”, И. Е. с ожесточением ругал: “Ну, это же отсебятина!

1 2 | 3456 


Н. В. Стасова за вязаньем. Рисунок карандашем 1887. ГРМ

2

7



 

Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Репин Илья. Сайт художника.