В.Ф. ЛЕВИ

И. Е. РЕПИН В ГОДЫ РЕВОЛЮЦИИ
 

Когда я познакомился с И. Е. Репиным, Куоккала представляла собой почти всеми покинутое, значительно разрушенное пустынное место. Застрявшие в ней отдельные обыватели, большею частью разная мелкота, не шли в счет по сравнению с тем окружением, в котором создались и выросли Пенаты. Прежде финляндская окраина была значительно населена выдающимися представителями русской науки и искусства, искавшими покоя и освежения в нейтральной идиллической обстановке, почти “за границей”. Они-то и составляли в былое время главный контингент посетителей репинских приемных дней — сред.

Знаменитые некогда “среды” умерли. Пришибленные стихийным переворотом в общественной и в личной жизни, “обыватели” всей финской периферии не только не имели интереса к средам Репина, но в большинстве случаев забыли или не знали о существовании Репина. Репин жил в Пенатах один, в нужде (нужда и проголодь были всюду кругом), с душевно неуравновешенной дочерью Надей, двумя прислугами, которые не были ему нужны, но которых нужно было кормить. Это были финки Хильма и Минна. Репин им не доверял, впоследствии даже жаловался, что был ими обобран (пропадали этюды и рисунки...). Неплохой этюд прислуги Хильмы, акварелью написанный Репиным, где-то курсирует в публике.

Соседей кругом тоже не было. Ближайшим соседом был сын Репина Юрий, его жена и двое внуков Гай и Дий. Сын, трудолюбивый, честный и не лишенный интимного таланта художника, был тоже не только душевно неуравновешен, но вследствие какой-то ранней болезни даже недоразвит и малограмотен. Естественно, что общество сына мало давало радости и интереса Репину, а после того, как сын женился на “неровне” (с точки зрения Репина, стремившегося к продвижению вверх, в образованные слои общества), отношения свелись к редким посещениям и то только со стороны Юрия, к напряженным разговорам, грозившим всегда перейти в ссору, и к денежным субсидиям, которые Юрий то снисходительно принимал, то истерически, с угрозами требовал у отца. Тихая, безответная, необразованная, но старавшаяся наладить нормально семейную жизнь “Паша” (жена Юрия) с Репиным совсем не встречалась. Оставалась радость от внуков и надежды на них. Но и они были иллюзорны, а вскоре сменились разочарованием и рядом неприятностей: внуки приносили мало чести дедовскому большому имени. Материальные заботы о детях и внуках, даже правнуках всегда лежали на Репине, но он их нес в меру возможности легко и охотно.

Нужда Репина была так велика, что спасало его, по его уверению, только наличие в хозяйстве хорошей козы, молоко которой составляло основу скудного питания. Просить одолжить? Репин был очень самолюбив, да и не у кого: все сжались. Среды возобновились понемногу сами собой, когда у Репина появилась возможность украсить эти приемы хотя бы ничем не сдобренными булочками, а обыватели очнулись от прострации и сообразили, что эти булочки, принимая во внимание радушие Репина, могут быть доступны и им.

 Б.Ф.Леви 1918
Стали приходить разные старички и старушки, купеческие жены. Остался портрет очень приятной дамы, жены шоколадного фабриканта Шувалова. Она увезла его с собою в СССР. Приходили с целыми выводками кулаки-лавочники, вроде Шахова, и какие-то никому не известные, извлеченные из архива люди. Но и им Репин был рад, встречал всех радушно, в особенности детей, милых барышень, юношей и, видимо, отчасти находил и черпал нужные ему впечатления; а о том, как оживала вблизи Репина и булочек пришибленная мелкота, и говорить не приходится. Для них репинские среды были праздником, местом обновления. Это общество было фоном, и время от времени на нем выделялись и отрадные явления, артистически одаренные люди, бывшие в эмигрантской среде. Это были иногда профессиональные артисты, иногда вновь открытые таланты. Пела Лелина, как-то впоследствии скомкавшая улыбавшуюся ей карьеру, аккомпанировала впоследствии уехавшая в СССР учительница музыки Безродная, режиссировал разные постановки Н. Шмаков (очень разнообразно одаренный любитель-художник и музыкант), как-то играл и виолончелист Пуни, вскоре отошедший от общества из-за старости и болезни, дебютировали дочери Пуни (рояль, пение и виолончель). С одной из них Репин написал впоследствии прелестный портрет, вошедший в серию четырех женских портретов, которую Репин, сообразно обстановке, сентиментально назвал “Четыре времени года”. Впрочем, он никогда не знал, как подойти к идиллическим названиям, и впадал в слащавость. Идиллия была не в его натуре.

Иногда на “средах” читал свои стихи бывший секретарь великого князя Дмитрия Павловича Игорь Воинов, с которого тоже был написан неплохой портрет, подаренный или проданный впоследствии Репиным в Россию (через Бродского). А случалось, что среды посвящались специальным докладам и рефератам на различные темы. Словом, по-своему в захолустье вносилась жизнь.

Гораздо скучнее было, когда выступали на сцену доверчиво допущенные Репиным господа теософы. Столпами их были какая-то очень пожилая дама и исключительно мягкий по поведению и по внешности патриархально-длиннобородый эмигрант Ефимов — один из тех, которые в эмиграции умудрялись жить, как птички божьи, находили время для занятий никому не нужной тарабарщиной, довольствовались малым — “что бог пошлет” — и имели всегда блаженный счастливый вид. Но среды теософов окончились печально. Раз, когда появилась для доклада с толстой тетрадью новая дебютантка, жена художника Блинова, довольно полная красавица, Репин, неожиданно для всех собравшихся, остановил ее довольно резко при первых же строках доклада.

Ах, вы об этом? Да это уже всем надоело! Лучше не продолжайте.

Дама опешила, возмутилась и зарделась, как пион, друзья, единомышленники-теософы, вскочили с мест, получился какой-то уродливый сумбур, и после этой “среды” теософы гордо и обиженно исчезли. Только несколько лет спустя, когда я однажды попал к Репину в среду для делового разговора, я наткнулся на реставрацию теософов.

Не уходите, Василий Филиппович, — уговаривал меня Репин, — будет преинтересный доклад. Теософ Ефимов будет докладывать о... А, впрочем, я и не помню, о чем он будет докладывать.

Как! Опять теософы? — удивился я.

Так что ж, мне умереть от скуки? — раздраженно ответил Репин и даже притопнул ногой.

Леонид Андреев на “средах” не бывал, но зато после его смерти зачастила его вдова Анна Ильинична Андреева, одно время даже переселившаяся в Пенаты. Репин писал с нее портрет. Прекрасный по композиции и по серым тонам портрет этот, вероятно, и теперь находится у одного коллекционера в Таммерфорсе.

Когда в 1922 г. приехала Вера Репина, литературно-музыкальные собрания приобрели более пышный характер. Это было уже чем-то вроде хождения на поклонение к Репину или, вернее, к Вере Репиной, но художественный тонус не повысился. Доминировала во всем Вера Репина, даровитая драматическая артистка, не лишенная музыкальности певица (контральто), но особа крайне неприятная как своей внешностью, так и неестественной манерой, экзальтацией и театральностью.

Она всюду вносит дурные замашки подмостков, — сказал о ней как-то Репин.

Вера преподносилась на собраниях под разными соусами, в разных нарядах, на что Репин смотрел очень благожелательно, так как не терял надежды, что кто-нибудь ею соблазнится, несмотря на ее наружность и серьезный возраст (ей было уже за пятьдесят лет), и Верина мечта о браке осуществится. Для этого достижения Репин был готов на всякие жертвы. Был и кандидат В. Максимов, в прошлом офицер, очень добродушный, музыкально одаренный молодой человек из семьи бывших богатых кожевников. Вера Ильинична делала ему всякие авансы, на которые он вряд ли реагировал, но по простоте усвоил себе благодаря этим авансам большой авторитет в доме. Репин не ставил его высоко, но, снисходительный к большинству, доброжелательно терпел все привилегии все же приятного, добродушного и недалекого молодого человека.

Кроме перечисленных мной, были вхожи в дом Репина и другие, собственно, чуждые по духу и по интересам Репину, но и их Репин встречал с неизменной ласковостью, как равных, и не мешал им даже демонстрировать исключительную дружбу с ним. Это был непрактиковавший врач Зоммер, А. Эфрон, доктор Кузнецов, с которого, кстати, Репин написал изумительный портрет при лампе, сенатор Иванов, бывший петроградский городской голова, Шумахер, учительница Химонен.

Когда я предложил Репину познакомить его с известной скрипачкой Цецилией Ганзен, бывшей в близкой дружбе с моим братом, с тем чтобы он написал с нее портрет, в доме Репина стал частым гостем шурин Цецилии, художник Пантелеймон Захаров, участвовавший потом в моих выставках. Портрет Цецилии Ганзен Репин писал долго, но он так и остался незаконченным и, кажется, находится у В. И. Репиной. Много оживления и радости внес в дом Репина певец Жиральдони, с которым я познакомил Илью Ефимовича во время нашей совместной выставки в Гельсингфорсе. Жиральдони, женатый на русской польке, певице, взялся помочь Вере Репиной руководством в пении, за что Репин, щедрый часто на расплату не деньгами, преподнес ему акварельные портреты, писанные с Жиральдони и с его жены.

Вскоре после знакомства со мною Репин мне конфиденциально признался в своей денежной нужде, и я ссужал его небольшими суммами, за которыми он обращался. Так как скорого улучшения в его положении не предвиделось, и я, конечно, никогда не просил бы его о возврате долга, то с радостью принял его предложение написать портрет моей жены. Зная, что Репин брал недорого за портреты с лиц близко знакомых, я рассчитывал, что портрет будет стоить недорого. Я знал, что за два портрета с богача М. Венгерова, внешность и живой ум которого очень нравились Репину, Репин взял всего по тысяче рублей. Вообще он не бывал жаден до денег за картины, да и превращал их в деньги неохотно, а когда в нем по какому-то капризу появлялось желание быть практичным и даже сыграть “кулака”, то это выходило очень неумело и кончалось провалом.

Портрет с моей жены писался в моем отсутствии, так как я из-за несчастного случая должен был уехать на лечение в Петроград. Сеансы после долгого затишья оживили Репина, и получился очень торжественный портрет, хотя и вовсе не похожий, как признался потом сам Репин. Портрет этот я впоследствии, когда был обобран и впал в нужду, продал по совету Репина и вследствие катастрофического падения финской марки выручил за него гораздо больше, чем было заплачено Репину, а заплачено было мною около 600 долларов по курсу в финских марках. Упоминание об этих сеансах и портрете есть в письмах Репина. Жена моя Беатриса Федоровна тяготилась сеансами, так как Репин был очень нервен в минуты неудачи, забывал, что перед ним обыкновенная мать семейства, далекая от переживаний и мучений художника. Их она научилась понимать потом, когда я, ее муж, сам стал профессиональным художником.

Плата за портрет помогла Репину ненадолго, и вскоре он готов был на продажу нескольких картин одному торговому человеку, Ляховскому, с которым я познакомился по принятой на себя обязанности хлопотать перед комендатурой о следовавших через Териоки русских эмигрантах. Но продажа не состоялась. Не успел еще Ляховский приехать ко мне с радостной вестью, что он купил несколько картин Репина, как на столе уже лежала телеграмма от Репина, что он продавать раздумал и еще подождет. Но далекий от больших центров, всеми забытый, он долго ждать не мог. Не помогли ему и две продажи, случайно мною проведенные. Это была продажа писанного при лампе портрета доктора Кузнецова и продажа этюда в мордовском костюме, писанного на жести с мадам Лемерсье. Вскоре после продажи Репин писал мне о желании продать серию картин, чтобы обеспечить себя и семью на более продолжительное время. Он предлагал мне в этом ему помочь. Так как я был в это время без всякого дела и заработка и Репин назначил за свои картины очень доступные цены, которые я даже счел нужным повысить, то я решил купить его работы сам на оставшиеся у меня еще средства и предпринять с ними выставочное турне. Риска это не представляло никакого, так как меня кругом неоднократно просили разные торговцы картинами помочь им в покупке картин Репина. По условию я вносил задаток, картины же оставались у Репина для дальнейшей работы на неопределенный срок.

Отношения мои с Репиным не всегда были гладки. Но я постараюсь проявить в своих воспоминаниях и суждениях максимум правдивости и объективности, которые мне диктуют величина Репина и сознание того добра и радости, что мне дал Репин. Буду по возможности опираться на документы. Возможно, что я встречу возражения, так как Репин был человеком минуты, и даже содержание документов может оказаться в противоречии. Будут, возможно, и возражения, голословные, со стороны его семьи, висевшей балластом на плечах великого старика и принесшей и мне немало горьких минут. Постараюсь и тут возражать документами. [Надо сказать, что В. Ф. Леви действительно возражает только документами, которые им приводятся в выдержках в приложении к письмам Репина. Доводы Леви, надо это прямо признать, в этом смысле неопровержимы. Но и письма Репина к нему свидетельствуют о том, как сердечно он относился к своему корреспонденту, как его ценил, как был признателен за оказываемые ему услуги, как всячески подчеркивал свою несокрушимую веру в его порядочность и честность. Правда, в минуты запальчивости и раздражения, в дни приступов болезни и хандры он, несомненно, писал и письма, обидные для самолюбия Леви, и едва ли мы вправе сетовать на последнего, что он скрыл их от наших глаз, но и те следы недоразумений, которые удается вычитать между строк писем, говорят о незначительности поводов для расхождений и о прямой виновнице их В. И. Репиной, ненавидевшей Леви и не прощавшей ему из ревности его влияния на отца.]

Прасковья Репина, жена Юрия, мне рассказывала о неладах между Репиным и Натальей Борисовной Нордман.

Вера Репина, выражая мне как-то благодарность за то, что я помог ей выехать за границу для лечения, как-то в минуту жалостливых разговоров признавалась: “Вы не знаете папу. Не знаете, в какой атмосфере мы росли. За обедом иногда тарелки летали”.

Н. Б. Нордман ко времени моего визита уже умерла, простудившись, как мне рассказывал Репин, во время легкомысленных пластических танцев на снегу (босоножкой). Умерла и законная жена Репина, а Вера Репина и другая, замужняя дочь Татьяна, находились в СССР. При Репине жил только, неподалеку, сын Юрий и страдавшая ипохондрией дочь Надя. С сыном отношения были натянуты из-за его чудачества и женитьбы на неровне (с точки зрения Репина). Поэтому бывали долгие периоды ссор, и отец с сыном не встречались. Ссорился и отходил от отца, впрочем, всегда сам Юрий. Таким образом, Репин в этих условиях очутился во всеми забытой Куоккале, в одиночестве и был беспомощен. Не было у него, как я вскоре узнал, и средств.

Если бы не эта коза, — сказал мне раз в борьбе с козой Репин, пытаясь старческими руками водворить на место упрямое животное, — я бы давно умер с голоду.

В немецких изданиях того времени (словарь) против имени Репина был поставлен крест с пояснением: “умер с голоду во время красного террора в Финляндии”. Когда я позднее рассказывал об этом бодрому жизнерадостному Репину с вечно молодой душой, он расхохотался:

Я могу сказать, как Марк Твен, что слухи о моей смерти сильно преувеличены.

В свое первое посещение Репина я увидел лежавшие на этажерках палитры и краски. Особо стояла корзиночка с красками “дежурными” и кистями длиною в целый метр — старческая дальнозоркость, видимо, располагала Репина к нанесению красок издали, для получения более правильного впечатления и о перспективе и о гармонии красок.

Как только мы вошли в столовую, Репин захлопал в ладоши и крикнул раздельно: “На-дя! — Это моя дочь, — пояснил он. — Мы ведь здесь одни. Юра редко заходит. Вот внуки, те забегают”.

В комнату вошла задумчиво, нерешительной походкой, средних лет женщина в черном с чуть одутловатым смуглым лицом нездорового цвета и остановившимся взглядом. Это была дочь Ильи Ефимовича — Надя. Когда за чаем завязалась беседа, Репин старался, чтобы дочь приняла в ней участие и подавал ей, как ребенку, заботливо реплики. Но она почти безучастно смотрела куда-то в пространство, медленно тянула фразы, как бы говоря только с собой, потом, вдруг лукаво улыбаясь, огорошивала какой-нибудь не лишенной остроты и щекотливой откровенности мыслью.

Папа хитрый, — заявила она вдруг. — Очень хитрый. Но хитрее всех Вера...

При разговоре о картинах Репина она не стеснялась их критиковать и далека была от лести или уважения к гению отца. Но, несмотря на остроту и парадоксальность ее мыслей, в ней определенно сказывалась глубокая душевная неуравновешенность, как, впрочем, и у всех остальных детей Репина.

Неудач” в Праге никогда и никаких не было. Все выставки имели большой успех, большое посещение и много продаж. Трижды покупал картины Репина президент Масарик и другие официальные лица. В ответ на иеремиады Репина и на смелость моего предположения, что Масарик может явиться покупателем его картин, я сообщил Репину о состоявшейся продаже Масарику на 160000 крон. Все работы были куплены в дар музеям. Вообще иеремиады и тенденция к недовольству с каждым годом усиливалась под дурным влиянием Веры Репиной, и только освобождаясь от него время от времени, Репин старался наладить прежний доверительный, дружеский тон; но под конец старик, по-видимому, настолько потерял свою волю, что доходил до действий, которые запятнали бы его доброе большое имя, если б не извинительный возраст и не твердо установившаяся за ним репутация доброго и честного человека.

Жалобы на то, что он “кончил жизнь в нужде”, — абсурд, выдуманный Верой Репиной из-за ее ненасытности и кликушества. В 1930 г. (год смерти Репина) я продал ему в Копенгагене его старческий этюд (оцененный для выставки в 10000 марок) настолько высоко, что по вычете двух комиссий и всех прочих накладных расходов по выставке перевел ему за этот этюд 60000 финских марок (расписка в архиве). В этом же году продал ему кое-какие картины на несколько десятков тысяч Шмакову и из иных продаж, мне известных, могу указать на продажу альбома рисунков финскому правительству за 23000 марок, так что о нужде даже в последний год бездеятельности не могло быть и речи, а до того был избыток, какого Репин не знал в прошлом: но слишком велики были аппетиты окружающих. [На этом записка Леви кончается и далее следуют письма Репина к нему (несколько из них к его жене Беатрисе Федоровне). Всего их свыше 160. Среди них мало таких, которые бы заслуживали опубликования по своей значимости. Репин знал, кому что писать, и среди писем к Леви нельзя искать таких, которые бы даже отдаленно напоминали переписку с Толстым, Крамским, Стасовым, Третьяковым или Кони. Почти все они носят чисто деловой характер и в большинстве относятся к устройству выставок то одних репинских произведений, то вместе с ними и картин других русских художников-эмигрантов. Выставки устраивались непрерывно — в Финляндии, скандинавских странах, в Праге, Америке и Франции. Еще чаще речь идет об очередных продажах той или другой картины или портрета Репина, о покупке красок и лаков и разных хозяйственных предметов. В совокупности они рисуют безбедную, но скучную жизнь художника, явно сознающего свое одиночество в чуждой ему стране и испытывающего неудовлетворенность от необходимости жизни с людьми, далекими, по своему интеллекту, от запросов и интересов былого репинского окружения в Москве, Петербурге и Пенатах старого времени.

Великий художник медленно угасал, жадно цепляясь за малейшие признаки иной жизни, иных мыслей и чувств, все реже проникавших в новые, эмигрантские Пенаты. Такое чувство он испытал однажды, когда волею судьбы к нему забросило четырех советских художников, о чем рассказывает в своих воспоминаниях Е. А. Кацман.]


Н. А. Римский-Корсаков.

Лежащая в гробу девушка. Карандашный этюд для картины. 1871. ГРМ.

Этюд натурщика для фигуры Христа.



 

Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Репин Илья. Сайт художника.