К.А. МОРОЗОВА

В ПЕНАТАХ С НИКОЛАЕМ АЛЕКСАНДРОВИЧЕМ МОРОЗОВЫМ
 

Мой муж, Николай Александрович Морозов, познакомился с Репиным месяца через три-четыре после своего выхода из Шлиссельбургской крепости. Он только что вернулся в Петербург, побывав в своем родном гнезде “Борок”, Ярославской губернии, где жили его мать, женатый брат и сестры.

Встреча произошла в доме известного историка и всеми уважаемого общественного деятеля Василия Ивановича Семевского, председателя негласного Шлиссельбургского комитета. Илья Ефимович был одним из членов этого кружка, имевшего целью оказание помощи тем из бывших шлиссельбургских узников, которые нуждались в единовременной или регулярной материальной поддержке. Денежный фонд Шлиссельбургского комитета составлялся из членских взносов, единичных пожертвований, сумм, вырученных от издания “Альбома Шлиссельбургских узников”, устройства концертов и тому подобных начинаний.

Николай Александрович сразу и навсегда покорил сердце Репина.

Узнав, что издатель “Донской речи” Н. Е. Парамонов выпускает маленькую книжку старых тюремных стихотворений Николая Александровича под заглавием “Из стен неволи” с предисловием П. Ф. Якубовича-Мельшина, Илья Ефимович со своей стороны сердечно откликнулся на это и нарисовал для обложки томика стихотворений молодую узницу с грустным взглядом, прижавшуюся лицом к железной решетке тюремного окна. На столе около нее стоит наполовину сгоревшая свеча, говоря без слов о молодой жизни, угасающей в неволе. Виньетка внизу изображает Шлиссельбургскую крепость с ее высокими стенами и бастионами, со всех сторон окруженную водой: крошечный клочок земли, отрезанный от всего живого мира.

Помимо этого, Илья Ефимович выразил желание написать портрет Николая Александровича, и тот приезжал к Репину на сеансы в Куоккале на его дачу Пенаты. Портрет был написан маслом и изображал Николая Александровича, сидящего за столом. Внешнее сходство было безусловное, но Репин остался недоволен своим произведением. Как можно было судить по его словам, он заранее составил себе представление о Николае Александровиче как о несчастном исстрадавшемся узнике, больше половины своей жизни прожившем в неволе. Между тем он видел перед собой необыкновенно жизнерадостного, подвижного человека, полного душевной молодости и ясности, по лицу которого никак нельзя было догадаться о всех перенесенных им испытаниях. Как слить художнику в одно целое уже живший в его воображении образ с реальным? Какими неуловимыми штрихами передать редкий пример душевной стойкости?

Илья Ефимович много раз хотел написать новый портрет Николая Александровича, но тот уже целиком погрузился в открывшуюся перед ним свободную кипучую жизнь и занялся изданием своих шлиссельбургских научных работ: специально ездить позировать в Пенаты ему было трудно. Все же в том же 1906 г. Илья Ефимович сделал еще и карандашный портрет Николая Александровича (помеченный им 1 ноября 1906 г.), бывший в 1921 г. на выставке в Нью-Йорке.

Когда мы вернулись в Петербург после нашей свадьбы, которая была устроена в деревне 7 января 1907 г., то сразу же получили от Репина открытку, изображавшую его картину “Какой простор!”. Репин писал: “Поздравляем! Поздравляем! Ждем с нетерпением “среды” с Вами. Искренно преданный Вам И. Репин”.

В ближайшую среду, 17 января, мы покатили в Пенаты. С этого времени начались наши частые посещения “пенатских сред”.

Уже с утра мы оживленно собирались в дорогу на далекий от нас Финляндский вокзал, чтобы попасть к 11-часовому поезду. Проехав часа полтора по железной дороге, высаживались на станции Куоккала. У вокзала уже стоял ряд бойких финских лошадок, запряженных в нетряские таратайки, и они быстро мчали по хорошей дороге, мимо многочисленных дач, притаившихся в сосновом бору, к морю, около которого находился дом Репиных. Пенаты представляли собой уютную двухэтажную дачу. Внизу находились жилые комнаты, наверху — мастерская Ильи Ефимовича. Дом был окружен большим садом с лужайками и разбросанными кое-где хозяйственными постройками.

С трех часов домик в Пенатах открывал свои гостеприимные двери.

В маленькой столовой, рядом с прихожей, был уже накрыт для чая стол с живописно разбросанными по нем цветами и листьями, менявшимися в зависимости от времени года. После чая все отправлялись наверх в мастерскую Ильи Ефимовича, где на мольберте стояла очередная картина — гвоздь данной среды. Редкие из гостей решались вслух высказывать свои мнения. Илья Ефимович с интересом вглядывался в лица гостей, стараясь прочесть на них впечатление, полученное от его картины. Так постепенно мы пересмотрели “17 октября 1905 года”, “Пушкина, читающего на лицейском экзамене свои стихи Державину” (картину, написанную к юбилею Лицея), “Черноморскую вольницу”, изображающую запорожцев, плывущих по Черному морю (каково было удивление, когда при вторичном просмотре одного из запорожцев в лодке не оказалось и Репин объявил, что он “утопил его”), и другие картины вместе с большим числом портретов знаменитых и незнаменитых людей.

В одну из сред Илья Ефимович показывал картину “Гоголь, сжигающий в камине второй том “Мертвых душ”, в другую — “Дуэль”, вариант картины, приобретенной на выставке в Венеции. Все находились под обаянием репинского таланта. Илья Ефимович поглаживал свою клиновидную бородку и, видя, что гости насмотрелись, приглашал всех на прогулку.

Гуляли смотря по настроению и по погоде. Иногда ходили только по обширному пенатскому саду, его прямым аллеям, идущим вдоль лужаек. Сбоку одной из аллей у забора возвышался незатейливый бельведер: лестница в несколько зигзагов с площадкой наверху, обнесенной баллюстрадой. С нее открывался приятный вид на ближайшие к Пенатам окрестности, и потому все любили на нее взбираться.

Но чаще всего шли к морю. Обычно, дойдя до него, кто-нибудь из гостей, с улыбкой смотря в сторону Репина, выразительно произносил вслух: “Какой простор”.

Море как будто соперничало с художником и каждый раз тоже показывало свои новые картины. То оно с пенистыми всплесками набегало на берег, покрываясь мелкими белыми барашками, то расстилалось могучей водной ширью или, как бывало зимой, удивляло своими неподвижными, застывшими берегами. Густо запорошенные снегом, они как бы сами приглашали пробежаться на лыжах по своей сливающейся с горизонтом глади. Часть гостей и особенно Николай Александрович охотно принимали это приглашение. На морском берегу все невольно притихали, и каждый предавался своим мыслям и мечтам...

К шести часам возвращались в Пенаты. В это время в большой столовой-гостиной подавался или, вернее, как на скатерти-самобранке, появлялся обед. В виде увертюры к нему заводился музыкальный ящичек, наигрывавший всевозможные веселые танцевальные мотивы. Это, по мнению хозяев, подымало настроение и служило для возбуждения аппетита. Начинались “пластические” танцы. Все гости, кто как умел и на что решался, улыбаясь, кружились, покачивались, делали грациозные и неграциозные па и жесты головой, руками, всем туловищем — одним словом, выражали веселье. Наталья Борисовна выхватывала белый платочек и, кокетливо помахивая им, плыла лебедью мимо Ильи Ефимовича, а он, подперев руки в боки, молодцевато притопывал. Особенно отличался Николай Александрович. У него выходило нечто вроде индейского танца. Он так забавно подпрыгивал и вертел руками над головой, что вызывал общее одобрение.

Уже много лет спустя Илья Ефимович вспоминал про пенатские среды и про танцы Николая Александровича, к которому он относился с необыкновенной, сердечной теплотой. “Про Пенаты можно сказать: все побывали тут, — писал он Чуковскому. — Одним из самых трогательных лиц был Морозов Н. А. Такой доброй, веселой молодости не было ни у кого. Только что отсидев Шлиссельбургскую крепость, он после 25 лет заточения вернулся в жизнь тем 20-летним юношей, каким был арестован. На наших глазах он начал продолжение своей молодой жизни: учился танцевать (принято было перед обедом) без всяких установленных па и фигур, — как движется корпус и как подхватят ноги. Так танцевали все, как в Сечи на Запорожье, хотя наш зал был гораздо меньше Запорожья”. [Журн. “Искусство” 1936, № 5, стр. 22. Из письма к К. И. Чуковскому от 19 августа 1923 г.]

По указанию хозяйки все рассаживались вокруг знаменитого “круглого стола”. Середина его свободно вращалась на окаймлявших ее никелированных крючках, так близко отстоящих друг от друга, что каждый из сидевших, взявшись за ручку, мог повернуть к себе любой край круга и положить на тарелку то, что ему нравилось. В самом центре стола возвышалась большая репа — символ репинского рода — вперемежку с какими-нибудь другими живописно расположенными овощами и фруктами. Вдоль всего вращающегося круга стояли закуски, блюда с пирогами, маленькие бочонки с капустой, огурцами и другие разнообразные яства, перемежаясь с бутылками портвейна, мадеры и других вин, носивших название “солнечной энергии”.

Этот остроумно изобретенный оригинальный стол был двухъярусный и открывал перед каждым гостем две внутренние полочки, на которых стояли чистые тарелки, так что каждый мог сам переменить себе тарелку и на место чистой поставить грязную. Целью этого стола было то, чтобы никто не подавал блюд и все гости оставались все время только в своей компании. Вообще девизом Пенатов был красовавшийся на стене маленькой столовой лозунг: “Равноправие и самопомощь”. Каждый гость должен был обслуживать сам себя и не помогать соседям, подвигая вертящийся круг, наливая в рюмку вино или передавая блюда. Провинившийся должен был произносить речь или спич, маленькую или большую, иногда просто “спичку”, смотря по провинности, и на любую угодную ему тему. Чем больше было провинившихся в нарушении пенатских уставов, тем обед выходил веселее, особенно когда попадали на новичков, впервые приехавших в Пенаты. Место каждого за столом было обозначено открыткой, снимком с картин самого Репина или других известных художников. В 1907 г. вегетарианство еще не вошло в обиход репинского дома, и в меню 17 января 1907 г. “исторического обеда”, данного в нашу честь, на открытке с изображением картины Нестерова “Два Лада”, обозначены: закуски, рассольник, осетрина с соусом a la russe, рагу, желе a lа Федоров и кофе.

Впоследствии Илья Ефимович и Наталья Борисовна перешли на строгое вегетарианство, имевшее два периода. В первом периоде этого вегетарианского увлечения подавался суп из сена, скошенного на пенатской лужайке. Правда, суп этот был приправлен морковью, картошкой и другими овощами. По мнению Натальи Борисовны, в России никогда не могло быть голода, так как сено для супа всегда должно было найтись. Во втором, крайнем периоде вегетарианского увлечения, в Пенатах подавалось все в сыром и холодном виде, и на пенатских средах на круглом столе появлялись пироги из репного теста с крупяной начинкой, маслины, сырой тертый сельдерей и тому подобные блюда...

Как много приятных сред провели мы в гостеприимных Пенатах! Сколько интересных людей повстречали там! Сколько интересных разговоров послушали! Писатели, художники, артисты, ученые, музыканты, скульпторы, журналисты и всякого рода общественные деятели — все стремились попасть в сказочный домик, к его знаменитому хозяину. Встречали мы там Леонида Андреева, Скитальца, Григория Петрова, Гинцбурга, Бродского, Чуковского, Яворскую с мужем Барятинским, профессора истории искусств Саккетти, дочь известного революционера Крапоткина — Сашу Крапоткину и целый ряд других лиц. Бывал там и писатель С. Н. Сергеев-Ценский, недавно рассказавший о встречах с нами в Пенатах и о разговоре своем с Николаем Александровичем по поводу его 25-летнего заключения в Шлиссельбургской крепости. [С. Сергеев-Ценский. Мое знакомство с И. Е. Репиным. — “Октябрь” 1946, № 1 — 2, стр. 125.]

Иногда по средам бывал живший рядом с Пенатами сын Ильи Ефимовича, Юрий Репин, со своей ярко-рыжей женой и двумя длинноволосыми светлоголовыми мальчиками. Однажды мы смотрели у отца-художника картину сына-художника, получившую премию. Она изображала Петра Великого на коне впереди войска перед Полтавской битвой. Интересно было видеть, как Илья Ефимович, прищурившись, испытующим оком смотрел на эту картину, может быть думая, как бы сам написал ее.

Собственно живой обмен мыслями происходил во время и после обеда, когда все уютно рассаживались в гостиной и каждый рассказывал что-нибудь интересное из той области, в которой он работал или с которой соприкасался. Если среди гостей находились певцы или музыканты, то раздавалось пение, звучал рояль или декламация. Все притихали, слушая, а сам хозяин присаживался иногда к столу у лампы, раскрывал свой этюдный альбом и набрасывал кого-нибудь из гостей.

Так возникло еще два портрета Николая Александровича, нарисованные Ильей Ефимовичем его любимым способом — в два карандаша: красным и черным. Эти рисунки вместе с первым, карандашным, а также масляным портретом были выставлены в Риме на Международной выставке 1911 г., где я лично видела их (в настоящее время портрет находится в Музее Революции в Москве).

Наконец, довольные и утомленные от пережитых впечатлений — при свете луны или звезд, на тех же подряженных днем быстрых финских лошадках, — гости ехали обратно, садились группой в один вагон и в вагоне доканчивали начатые в Пенатах интересные разговоры.

Николай Александрович делился с Репиным всеми событиями, происходившими в его жизни: была ли это новая книга, вновь прочитанная лекция, поездка. Мы были в курсе репинских, а он наших дел. И те и другие находили самый живой отклик в наших сердцах.

Так, в ответ на посланные Николаем Александровичем книги: “Периодические системы строения вещества” и “Откровение в грозе и буре” пришло следующее письмо Репина:

Пенаты

Финлянд. ж. д. ст. Куоккала.

12 апреля 1907 г.

Появились комары-толкуны.
Прилетели трясогузки.
Запел певчий дрозд.

Дорогой Николай Александрович!

Вы нас очень обрадовали Вашим милым рисунком на открытке. Вы художник. Да, знаете ли, вот где вы художник — в издании своих книг. Ваша “Химия” необыкновенно художественное красивое издание. А “Откровение в грозе и буре” я не могу видеть без восхищения! Да, не всякому художнику удается так характерно, метко и, особенно, — стильно обрисовать эпоху. Византия — настоящая, самого живого образца! Браво! Браво! Честь и слава Вам! А уж какая книга!.. Мы ждем Вас с супругой в среду. Милости просим.

Ваш И. Репин.

В конце 1907 г. пришло приветливое письмо от Натальи Борисовны, живо рисующее пенатское времяпрепровождение по средам.

Пенаты

Финлянд. ж. д. ст. Куоккала.

29 декабря 1907

Снежный покров 1/2 арш. 8° С.

Тихо, при южно-восточном течении воздуха.

Глубокоуважаемый и дорогой Николай Александрович!

Наслышаны, наслышаны мы о Ваших успехах в физико-математическом обществе! Радовались от души и с нетерпением ждем Вашей книги. Достали мы также с большим трудом “Русское богатство” и с большим увлечением прочли Ваши милые воспоминания, написанные так просто и интересно. Это вещь историческая, и с каждым годом значение ее будет расти!

Семейство Федоровых, которое Вы встречали у нас, постоянно спрашивает с большой симпатией о Вас. Мы также давно соскучились по Вас. Не сделаете ли Вы всем нам большое удовольствие приехать в Пенаты 17 января в среду к 3-м или 5-ти часам? (выехать из Пт. в 1.20 или 3.30). Если приедете в 3 — походим на лыжах, затем чай, беседа, балет перед обедом. 2 блюда приготовит сам Федоров — это большой мастер кулинарный.

После обеда — пение (“Нелюдимо наше море”, и другое), музыка, может быть лекция по астрономии на плоской крыше? Одним словом, что-нибудь хорошее. Жму крепко Вашу руку и радуюсь повидать Вас. Хорошего, светлого Нового года!

Преданная Вам Н. Нордман.

Много раз собирались побывать мы вместе в Пулкове, куда очень хотелось поехать Репину посмотреть луну. Проектировалась эта поездка вместе с Леонидом Андреевым и его женой. С ними мы там, наконец, и побывали и даже снялись на вышке вращающейся обсерваторской башни, но Репиным почему-то нельзя было в этот день поехать с нами.

Отзвуком этих устремлений в Пулково осталось письмо из Пенат:

Пенаты

Финлянд. ж. д. ст. Куоккала,

22-го января 1909 г.

Приемный день

среда от 3-х часов

Море покрыто прекрасными изумрудными кабанами — 7° Р. Настроение — уютное. Час девятый... И. Е. топит печку и аппетитно срывает бересту. Огонь весело трещит. В окно смотрит луна.

Что царство без справедливости, как не великий разбой”.

(Блаженный Августин).

Дорогие друзья Ксения Алексеевна и Николай Александрович!

Мы тогда очень сожалели, что не застали Вас, хотя побыть в Ваших стенах и то уж было приятно.

Теперь собираемся к Вам в том же составе 31-го января в 11 часов вечера. Если это неудобно скажите словечко. Илья Е. и то говорит, что мы обеспокоим Вас. Мы после поездки в Москву все еще простужены. Поэтому лучше отложить поездку в Пулково до следующей луны. Обо всем переговорим при свидании.

Были мы в Ясной Поляне денек. Вас вспоминали.

Ваша с глубокой симпатией Н. Нордман.

Да, дорогой Николай Александрович, луну мы уже пропустили. Очень интересуюсь Вашими “В поисках философского камня”.

Ваш И. Репин.

В начале 1911 г. Илья Ефимович вместе с женой уехал в Италию, так как в это лето в Риме должна была открыться Международная выставка и в русском павильоне были выставлены картины Репина.

Из Италии Репин писал следующее:

16 марта 1911 г.

Lago Lucrino. Hotel Suisse

(близ Неаполя)

Дорогой Николай Александрович и Ксения Алексеевна!

Рассказывать, так право сказки”. Вот попали — в рай! Тепло, как среди самого жаркого лета у нас; темные апельсинные сады блестят густо спелыми апельсинами и под их тенистыми проходами — как и у лимонных рощ — усыпано опавшими, переспелыми и растоптанными плодами.

А сколько цветов, и каких крупных, кругом, на каждом свободном местечке! Высокий белый горох в цвету между тучной зеленой ботвой всякой овощи (феноки).

Лукринские устрицы я очень люблю (150 сантимов 12 шт.) и вино, наполненное ароматом Италии. Этот особенный аромат и в олио и в уксусе здешнем мне всегда представляют живо Рафаэля, Данте, Леонардо и всех полубогов Италии. Простите, это только присказки к моему посланию Вам.

А вот что мне вложило мысль о Вас: вчера, на террасе нашего сказочного жилища, в 8 часов вечера, мы сидели, обвеваемые теплым морем с Капри против нас на другой стороне Неаполитанского залива. День был жаркий и ночь совсем теплая. Звезды великолепно светили нам и я дивился перемещению звезд.

Сириус был так высоко, как никогда у нас, и Орион казался маленьким и повернувшимся направо до неузнаваемости, а под Сириусом целое созвездие, которого я никогда не видал у нас, и я так жалею, что не имею с собой плана неба. Вы, конечно, знаете, я спрошу потом Вас. В самом зените стоял Кастор и Поллукс (крошка), далее, совсем перекувырнувшись, Возничий маленький: вон там и Персей и Кассиопея падают на бывшие виллы римлян времен империи, правее бань Нерона (Байский берег). Едва-едва мы отыскали Полярную звезду и Малую Медведицу. Большая Медведица стояла совсем вертикально к центру Земли.

Не мог я отыскать и Лебедя и Лиры: в этой стороне — стороне Везувия — курили заводы... Увы! Сам Везувий уже не курит, он опустил свой гордый конус и затих... Надолго ли? В остывшем кратере — Сольфатаре, мы с ужасом проходили середину: она теплая и местами на белой известковой, гладкой совсем поверхности, чернеют провалившиеся кружки, диаметром аршина в два — они кипят ключом серной воды. Страшно близко подойти, а вдруг под вами земля провалится и вас засосет кипящая сера, — внутри мягкая почва. Кругом так и курит сера изо всех щелей, а правее, в двух местах под этим колоссальным котлом стен, из пещеры пар идет уже внушительными облаками. Как удушлива сера! Скорее вон!.. Говорят, Сольфатаре закурил сильнее с тех пор, как Везувий загасил свой факел.

Недели через две мы будем опять в Риме. Наша часть выставки еще далека от показа. Меня обещали известить.

Будьте здоровы. Всего лучшего.

Ваш Илья Репин.

Вегетарианствуем всласть.

Когда Николая Александровича осудили за “Звездные песни” и приговорили на год тюремного заключения, Илья Ефимович близко принял к сердцу перемену, происшедшую в нашей жизни, и писал Николаю Александровичу в его заключение из Куоккалы.

12 января 1913 г.

Куоккала.

Милый, дорогой Николай Александрович!

Не думайте, что мы об Вас и думать забыли; напротив, больше и чаще чем когда-нибудь вспоминаем Вас. И совершенно платонически, беспричинно и безвременно. И вот как бывает: сживаешься, чувствуешь друга близко, вспоминаешь каждое его слово, привычку, шутку, и кажется — так недавно еще видел его и говорил с ним... Стоит выйти на берег моря, сейчас же представляется симпатичная, жизнерадостная фигура, которая, вступивши в лыжи и взявши в руки — голые руки даже при изрядном морозе — бамбуковые палки, храбро, без раздумья устремилась на самый край моря. Идет и идет все вперед и вперед... Боже, да вернется ли назад этот отважный странник по бесконечной степи финского моря?

...Но вот он и в саду; и здесь по всем поворотам дорожек, с быстротою неутомимого оленя также обгоняет нас всех... Стоит только начать вспоминать Вас конца краю нет... Ох, скоро ли Вы опять будете ртутью пронизывать нашу компанию?

Не с того я начал. С Новым Годом Вас и милую Ксению Алексеевну. Новый нынешний год — год счастливый по своей цифре 13. Наталия Борисовна так любит и верит в эту цифру. Будем верить, будем надеяться, будем ждать Вас с Ксенией Алексеевной к нам в Пенаты. Будем опять проделывать исполнение всех статутов “Круглого стола” с балетом и возлияниями солнечной энергии. Откровенно, эгоистично; будем строго взыскивать за все галантности “речами”... веселыми, живыми, как искорка пенистого вина! Подумаете: ого, верно попивать не в шутку стал... А я признаюсь совсем начисто перестал пить, даже свое красное. Без него мне здоровее. Вегетарианство наше прогрессирует: ни молока, ни масла, ни яиц.

Завтра Наталья Борисовна читает в зале Заславского публичную лекцию “О раскрепощении прислуги”.

Будьте здоровы

Ваш Ил. Репин.

Приходили Николаю Александровичу от Репиных с их сред и специальные “горячие приветы”, подписанные ими и многочисленными гостями, где все выражали сочувствие, и Репины приписывали, что “ждут, не дождутся возвращения своего дорогого друга”.

Но Илья Ефимович не только платонически сочувствовал Николаю Александровичу во время его нового заключения. Он реально старался помочь ему и обратился по этому поводу к А. Ф. Кони с письмом: “Мне невыносимо думать, — писал он ему, — что его опять в тюрьму. Вся надежда на Вас. Вы могучи. Кроме Вас никто не защитит Николая Александровича Морозова. Этот шлиссельбургский узник (вечный узник) — дитя, ангел доброты и незлобия. Неужели ему опять сидеть и за что?

В день приезда Николая Александровича из Двинской крепости домой в Петербург была получена из Пенатов телеграмма: “Здравствуйте, милый, дорогой, хороший. Обнимаем Вас и славную Ксению Алексеевну всем сердцем. Репин. Наталья Нордман”.

Грустно было узнать о неожиданной болезни Натальи Борисовны, а затем о ее скорой смерти в Швейцарии, куда она уехала для поправления здоровья.

Наступил 1915 г. Финляндия была объявлена на военном положении. Чтобы попасть в Пенаты надо было запастись специальным заграничным паспортом, получение которого требовало длительных и упорных хлопот. Заваленный работой и перед тем болевший Николай Александрович мог только письменно выразить Илье Ефимовичу свое сочувствие в его горе и получил от него в ответ письмо:

9 мая 1915 г.

Куоккала, Пенаты.

Дорогой Николай Александрович.

Как я обрадовался Вашему письму! Ох, одиночество так повышает чувствительность, особенно когда уже близко вечное одиночество, когда уже скоро никого, милых дорогих не увидишь и не услышишь.

Соберитесь, соберитесь ко мне, если будете иметь время. Среды, хотя и осиротелые, не прекращались за это время. Все та же традиция поддерживается. Я так благодарен моей старшей дочери Вере, которая проводит у меня половину недели, а теперь даже больше, когда ее семья переехала в витебские окрестности, в наше Здравнево.

Передайте Ксении Алексеевне мой дружеский привет и мою радость, если и она вместе с Вами осчастливит меня приездом в наше Куоккала, которое теперь на военном положении — не забудьте паспорта — теперь их строго требуют в Белоострове, где держат публику долго, долго...

До свидания, милый, дорогой имянинник (сегодня), если Вы таковой. Целую Вас заочно и очень, очень рад буду обнять Вас в действительности.

Ваш Илья Репин.

Но, боже, какие напасти пережили Вы за это время! Слава богу, идет к теплу и я надеюсь все у Вас восстановится, как у истинного орла-богатыря, каким Вы рождены, и никакие цепи не поколеблят Вашу волю.

Письма ко мне идут возмутительно долго сначала в Выборг в цензуру. Сие опускается в Питере.

Тяжело было читать репинские строки об одиночестве. Мы отложили свое посещение Пенатов, не предполагая никоим образом, что встретиться в дальнейшем никогда не удастся.

Мы так и не увидели больше того человека, который всегда с теплой дружбой откликался на все события нашей жизни.


И. Е. Репин пишет портрет Ф. И. Шаляпина.; Фотография 1914 г.

Чугуевец Жарков.

И. Е. Репин. Портрет Анюты Петровой (1864 г.).



 

Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Репин Илья. Сайт художника.