В. Н. МОСКВИНОВ

1 | 2 | 3456
 

III. ЧУГУЕВСКИЕ ИКОНОПИСЦЫ
 

Мы знаем, что после этих первых домашних художественных опытов, а также первоначальных “уроков” рисования у своего двоюродного брата Трофима Чаплыгина Репин поступил учиться в Топографический корпус, который, однако, скоро закрылся (в 1857 г.). Как свидетельствует репинская акварель, изображающая здание корпуса с сарайчиками и лежащей коровой на переднем плане, мальчик к тому времени научился уже хорошо рисовать. [Приобретена Третьяковской галереей из семьи “Троньки”. Эта акварель — самое раннее из сохранившихся произведений Репина. К сожалению, не найдено ни одной из еще более ранних работ художника. Из воспоминаний Репина известно, как много рисовал он для своих знакомых, а также подруг сестры Усти в период между первыми уроками у “Троньки” и поступлением в школу топографов. Это были многочисленные рисунки роз акварелью, а также карандашные портреты девочек. Репин сообщает, что большинство из этих работ тотчас же после выполнения наклеивались юными заказчицами на внутренние стороны крышек сундучков. Это и поныне в моде в Чугуеве. Мною было осмотрено много таких старинных сундучков в Осиновке и в Калмыцком, но кроме гравюр и репродукций с цветами и видами, да устаревших царских ассигнаций, там ничего не обнаружено.]

После кратковременной учебы у топографа Ф. А. Бондарева Репин настойчиво стал проситься у матери, чтобы она определила его в мастерскую живописца. [Параллельно расцвету военного поселения в Чугуеве в описываемое время шло развитие церковной живописи, наряду с другими ремеслами. В Чугуеве было много иконописцев, во главе с семьей Бунаковых. Однако никаких других живописцев старшего поколения Репин не указывает. В связи с этим большой интерес вызывает указание митрополита Филарета на наличие двух икон — уникумов в одной из чугуевских церквей. Эти иконы — древнего происхождения и, возможно, писаны каким-то чугуевским живописцем большого таланта. Вот что пишет Филарет об этих иконах: “В храме сем (церковь Николая Чудотворца в Зачугуевской слободе, близ Чугуева. — В. М.) две местные, в иконостасе, иконы Спасителя и Богоматери обращали и ныне обращают на себя внимание всех посещавших храм высших лиц. Написанные в греческом вкусе, по одному рисунку с местными харьковского монастыря Покровской церкви, они имеют то особенное достоинство, что по золотому полю оных расписаны одежды лиц разными узорами с изумительным искусством. На поле светло-лазоревого цвета развивается раззолоченная цилировка, из грунта цельно и прочно произведенная, в самом изящном вкусе. Хотя они возобновлены при военно-рабочем батальоне в 1838 г., под непосредственным наблюдением полковника Рубца, но при возобновлении характер древности средних веков и искусство новейших так дивно соединены, что не знаем, чему отдать преимущество: живописи ли в ликах, или цилировке, или раззолотке одежд — царских порфир, ярко блестящих на иконах, особенно Богоматери... Архиепископ Мелетий, при посещении своем этого храма в августе 1839 г., с особенным вниманием рассматривая благолепие означенных икон, произнес: “Я не видел нигде с подобным искусством написанных икон”. Инспектор резервной кавалерии граф Никитин, бывши в сем храме мая 4 дня 1845 г. и также обратив особое внимание на главные две местные иконы, сказал: “У меня в инспекции 300 церквей, но ни в одной из них нет подобных икон” (Филарет Гумилевский. Историко-статистическое описание харьковской епархии, ч. IV, статья о Чугуеве. М., 1852 г.).] Это желание мальчика было удовлетворено, и он поступил к иконописцу И. М. Бунакову, пользовавшемуся тогда лучшей славой в Чугуеве. [Время поступления Репина к И. М. Бунакову установлено не точно. У С. Р. Эрнста и И. Э. Грабаря указан 1838 г., но сам Репин употребляет такую фразу: “Мальчиком лет 12 — 13 я копировал на железе икону Александра Невского у своего учителя живописца Бунакова” (“Далекое близкое”, стр. 69). Таким образом, вполне возможно, что Репин поступил к Бунакову в 1857 г., когда ему было 13 лет, т. е. сразу после ликвидации военного поселения, а вместе с ним и корпуса топографов. Кроме того, известно, что Репин оставил своего учителя в 1859 г., а у Эрнста, по-видимому, со слов Репина указано, что он проучился у Бунакова два года (у Грабаря указан “год с небольшим”).]

Начинается новый и наиболее значительный период в истории творческого развития юного Репина. Неоднократно и с особенной любовью вспоминает Репин плеяду воспитавших его чугуевских мастеров-иконописцев.

Мальчик, по-видимому, давно приглядывался к местным живописцам и хорошо знал степень таланта и манеру каждого. Вот почему выбор им И. М. Бунакова был сделан совершенно сознательно.

Вся семья этого иконописца занималась живописью, и Репин неоднократно и с большой похвалой отзывается о своем учителе. Поэтому было бы крайне интересно видеть произведения самого И. М. Бунакова, а также других живописцев, упоминаемых Репиным в мемуарах.

К сожалению, репиноведы не могут гордиться тем, что в их распоряжении находится один из важных ключей к пониманию истоков художественного развития Репина произведения его учителя И. М. Бунакова.

Нам не было известно ни одного произведения Бунакова, если не считать указания И. Э. Грабаря на наличие двух детских портретов с надписью “И. Бунаков” в одном из частных собраний в Швеции. Лишь в 1945 г., после упорных поисков работ чугуевских живописцев, удалось найти в Харькове один из портретов работы И. М. Бунакова — портрет З. Ф. Шаверневой. [Воспроизведение этого портрета см. среди иллюстраций.]

Почти не сохранился другой портрет — мужа З. Ф. — И. Ф. Шавернева, внука того самого столяра Алдакима Шавернева, про которого Репин вспоминает, что тот назывался ему “гробик сделать”. [Эта трогательная сценка описана в главе “Ростки искусства”. Получив в подарок от Троньки акварельные краски, Репин так впился в них, что сделался мокрый, как мышь, от усердия и даже заболел, истощившись на этой “работе”. Знакомые и соседи, видя плохое состояние мальчика, ждали его смерти. Вот почему Алдаким Шавернев назывался ему гробик сделать (“Далекое близкое”, стр. 57).] Портрет пострадал от пожара — загорелась рождественская елка, был затем реставрирован каким-то самоучкой и, конечно, оказался вконец испорченным. Живопись его совершенно не вяжется ни по тону, ни по стилю с прекрасно сохранившейся и свежей живописью Бунакова в женском портрете. [Сын “Троньки” — Николай Трофимович Чаплыгин, здравствующий поныне в Харькове, был другом И. И. Шавернева, умершего в 1915 г. Он уверяет, что в семье Шаверневых хорошо знали о принадлежности этих двух портретов кисти Бунакова, именно Ивана Михайловича, учителя Репина. К сожалению, нынешняя владелица портретов — Ольга Ивановна Маслова — дочь изображенных на портретах, не разрешила открыть овальные паспарту, за которыми скрыты углы холстов, и поискать там подпись и дату выполнения.]

А ведь известно, как много работал И. М. Бунаков: это были церковные образа (все образа осиновской церкви, по указанию Репина, также работы Бунакова), а также многочисленные портреты. Все эти произведения бесследно исчезли.

Где же причина их исчезновения? Одна из основных причин кроется в недостаточно бережливом отношении населения к культурным ценностям. Кроме того, ведь весь интерес к произведениям чугуевских живописцев возник из-за Репина. Именно интерес к его личности заставил искать и интересоваться на его родине всем, что может, хоть в малой степени, осветить его жизненный путь и творчество. Между тем, многие картины и портреты, конечно, успели погибнуть раньше, чем пришла в Чугуев слава о великом художнике. Не составляют исключения и работы самого Репина. Утеряны и до сих пор не найдены многие его вещи чугуевского периода: портреты его дядей (родных братьев матери) — Ф. С. Бочарова — в форме поселенского начальника и Д. С. Бочарова — в белом кирасирском колете.

Более других сохранилась, конечно, живопись религиозного характера. Но Бунакову, как и Репину, и в этом отношении не повезло: так, вся, за малыми и случайными исключениями, живопись осиновской церкви погибла в 1940 г. Это вызывает большое сожаление, так как еще в раннем детстве Репин учился на этих примерах, любуясь церковной живописью. Репин вспоминает: “В Осиновке у нас великолепно расписана церковь огромными картинами. Все это копии с фресок Исаакиевского собора, исполненные очень умело талантливыми местными живописцами: Триказов, Крайненко, Шаманов и особенно молодой Персанов были знаменитые живописцы, и картины их работы до сих пор заставляют меня удивляться, как свежа, жизненна и светла даже и посейчас эта незаурядная живопись. У нас есть что посмотреть, и маменька не раз журила меня: “Ну, что это за срам, я со стыда сгорела в церкви, все люди, как люди, стоят в церкви, а ты, как дурак, разинул рот, поворачиваешься даже к иконостасу задом и все зеваешь по стенам на большие картины”. [Сергей Эрнст. Илья Ефимович Репин. Л., изд. Комитета популяризации художественных изданий, 1927, стр. 13.]

Это трогательное признание показывает, с каким энтузиазмом Репин привязался к искусству живописи уже в раннюю пору.

На основании собственных высказываний Репина можно считать, что к моменту, когда он начал заниматься живописью, вся осиновская церковь была уже расписана и его работ там не могло быть. Однако, как вспоминают старики, в церкви все же были два его образа, и Репин сам об этом не знал, так как исполнил их когда-то частным заказчикам. И. М. Поединцев, сосед Репиных по “дому бабеньки”, утверждает, что он хорошо помнит, как в позднейшее время два богача пожертвовали в осиновскую церковь два репинских образа. Один из этих богачей был купец Зорин.

Не сохранилась и роспись Репина в малиновской церкви, о которой он пишет: “1861 год, август. Я только что закончил начатую учеником Шаманова Кричевским большую картину во всю стену малиновской церкви (пять верст от Чугуева) — Христос на Голгофе, копию с гравюры-картины Штейбена”. [“Далекое близкое”, стр. 71.]

Погибли все репинские образа и в церкви села Каменки, на р. Оскол, где он работал в том же 1861 г. [Быть может, сохранились наиболее зрелые церковные работы юного Репина, выполненные им непосредственно перед отъездом в Петербург, для церкви села Сиротина, Валуйского уезда, Воронежской губернии (лето 1863 г.).]

Сейчас, когда церковь в Осиновке вновь открыта, прихожане нанесли туда множество икон. Без сомнения, отдельные образа принадлежат чугуевским иконописцам репинского периода, а может быть, и ему самому, а также его учителям. К сожалению, по старинному и неукоснительному правилу авторы их не имели обычая подписывать своих религиозных произведений. Как поясняют старики, это происходило оттого, что все старинные мастера, как правило, сами были религиозны и не хотели скреплять религиозную живопись своим смертным именем.

Что касается Бунаковых, то несмотря на то, что целых три семьи работали под этим именем, бесследно исчезли не только их работы, но даже память о них самих. Так, например, Шаманова все помнят — и в городе, и в Осиновке. Бунакова же вспоминают лишь отдельные глубокие старики или, например, такие могикане, как Иван Потапович Шелкунов, сын известного живописца в Преображенском (Смыколке) и сам отчасти живописец, а также резчик и особенно позолотчик. Шелкунов рассказывает, что в 90-х годах он работал у некоего подрядчика Ивана Ивановича Бунакова уже в селе Новопавловке, Екатеринославской губернии, куда тот переехал на жительство из Чугуева. По своей специальности Иван Иванович был живописец, но потом бросил специальность, заленился, занявшись более легким и доходным делом — подрядами, запил и умер в бедности в чужой хате на соломе. Он был, по словам Шелкунова, очень похож на Льва Толстого, ходил опустивши голову и был сыном живописца, который работал еще лучше, чем сын. [Очевидно, сын И. М. Бунакова, который, по воспоминаниям Репина, также очень походил на Л. Толстого, “когда тот был лет сорока”. Однако этому противоречит следующее, быть может, не совсем точное указание Репина, который, вспоминая ничем не импонировавшую ему, грубую и сумбурную семью Бунакова с детьми, воспитанными в том же духе, прибавляет, что “дети все перемерли скоро” (“Далекое близкое”, стр. 94).]

Дело дошло до того, что в Чугуеве даже не знают точно, где был дом Бунаковых (сам Репин не указывает, где жил Иван Михайлович — в городе или в Осиновке). Так, по словам И. П. Шелкунова и некоторых других старожилов, “корень” живописцев Бунаковых в Чугуеве был в городе, на Садовой улице. Дома этого уже давно нет, там выстроен диспансер. Но И. А. Нечитайлов указывает, однако, другое место, утверждая, что живописцы Бунаковы жили по соседству с ними, Нечитайловыми, рядом с позолотчиком Черниковым. Быть может, оба они правы, так как братья Михаил Павлович и Иван Павлович Бунаковы, а также сын первого Иван Михайлович, жили, очевидно, отдельными семьями.

В настоящее время в Чугуеве есть две семьи Бунаковых (третья выехала из Чугуева совсем недавно: дом их в Калмыцком был разрушен артиллерийским снарядом). Все они отрицают или не помнят о родстве с какими-то предками-иконописцами, хотя в одной из этих семей (в городе, на Новоселовской улице) сохранился прекрасный большой образ Христа. Хозяйка не знает, чья это работа, но говорит, что она у них с дедовских времен. Возможно, что это работа одного из Бунаковых, быть может, бывших в родстве с этой семьей.

Этот образ представляет собою Христа, восседающего на престоле, в митре и расшитой золотом ризе; в левой руке он держит евангелие. Это так называемый образ “Царя славы” или “Великого архиерея”. Великолепно расписана риза жирными пастозными мазками, раскрашенными потом тончайшими лессировками. Вся она сильно светится, как и митра. Лицо также хорошо написано.

Образцы прекрасной живописи имеются в осиновской церкви и в настоящее время. Там находятся иконы более чем столетней давности. На них нередко изображены целые сцены из священного писания с тщательно выписанными отдельными фигурами.

Великолепная икона, изображающая богоматерь с младенцем, находится сейчас в семье Фурсовых, унаследовавших ее вместе с домом от двоюродной сестры Репина Пелагеи Федоровны Жуковой. Возможно, что она написана Репиным, так как Илья Ефимович очень дружил с этой сестрой, писал ей из Финляндии и помогал материально. Икона находится под стеклом и сохранилась так, как будто написана сегодня. Прекрасно нарисован младенец в белой рубашке.

Сохранилась также икона с изображением великомученицы Екатерины у Екатерины Ивановны Баевой, правнучки Ф. С. Бочарова, в семье которых она находилась также исстари. Возможно, она также работы Репина или, во всяком случае, его эпохи и круга.

Найдены в Калмыцком две иконы, приписываемые старожилами Репину. Одна из них изображает главу Иоанна Крестителя на блюде и над нею хоругви, освещенные лучом света; по бокам, не связанные со средним изображением, написаны мученики Фрол и Лавр. Другая — копия со Штейбена — “Христос на Голгофе”. Это — большой, в квадратный метр, совершенно изуродованный холст, разорванный уже на куски и изъеденный мышами. Ребятишкам понадобился подрамник для сооружения змея, и они выбросили холст на горище (так называют в Чугуеве чердаки; на этих горищах и сейчас, если порыться, можно найти немало ценного).

Обе вещи находились в семье Н. Ф. Макашова, который дает следующие пояснения. Мать Репина, Татьяна Степановна, жила последние свои годы в городе, на Никитинской улице, и перед смертью благословила иконами свою подругу (говорят, даже приходившуюся ей родственницей) Елизавету Васильевну Макашову со словами: “Береги их! Это — работа моего сына”. Елизавета Васильевна в старости переехала в Калмыцкое к своему двоюродному брату Никите Филипповичу, у которого и умерла. Сам Н. Ф. Макашов был старовер и поэтому не позаботился о сохранении православных икон.

Куски этого изуродованного холста удалось составить, наклеить на новый холст, и получилась картина, в которой две трети красочного слоя все же сохранились. Если даже допустить, что эта копия могла быть сделана Репиным, то разве лишь в раннем детстве, в 1856 или 1857 гг., когда ему было 12 — 13 лет. [Точно такая же и такого же размера картина, хорошей сохранности, найдена мною также в осиновской церкви в 1941 г. Она случайно сохранилась, так как была кем-то спрятана на лестнице, ведущей на колокольню. Возможно, что этот вариант все той же штейбеновской “Голгофы” был исполнен Л. И. Персановым, так как живопись ее, пожалуй, сходна со следующим описанием Репина: “...Эти светло-розовые с темно-лиловыми, страшные, но красивые тучи, путавшиеся уже между людьми, раздевающими Христа на Голгофе... Так он [Персанов] фантастично иллюминовал картину Штейбена с гравюры еще в своих нечитайловских светелках с окнами на светлый выгон и бесконечные дали” (“Далекое близкое”, стр. 97 — 98).]

Здесь же кстати следует рассказать о двух найденных мною портретах, также приписываемых Репину. Один из них исполнен на холсте и изображает сидящую вполоборота средних лет женщину со сложенными на коленях руками, в платке, накинутом на плечи — любимая и, очевидно, идущая исстари поза всех ранних репинских и персановских портретов (та же поза и в портрете З. Ф. Шаверневой, работы И. М. Бунакова). Портрет находился в семье Пелагеи Павловны Костенко, милой и доброй старушки из Успенской слободы, трагически погибшей во время Отечественной войны (в дом попал снаряд, и она сгорела заживо). Пелагея Павловна рассказывала мне, что это — портрет ее бабушки.

А был и дедушкин портрет, — пояснила она, — только я отдала его племяннице, а она уехала в Харьков и забрала портрет с собой. Такой же был размером. Они висели у меня рядом. Дедушка мой был кантонистом в Штабе, потом остался там служить. Уж не знаю, чем он там занимался, может быть, был и топографом. Знаю только, что он рассказывал, как Репин часто заходил к нему, а потом написал с него и бабушки портреты”.

Портрет этот, к сожалению, не подписан. Возможно, подпись имелась на мужском портрете, как это наблюдалось в найденных двух портретах супругов Нечитайловых, работы Л. И. Персанова. Там была подпись только на мужском портрете.

Нет подписи и на другом найденном мною портрете, но он, вне всякого сомнения, принадлежит кисти Репина, что видно из его истории. На портрете изображен чугуевский городничий Михаил Алексеевич Тризна в форме поручика. Внучка городничего, Вера Васильевна Енышерлова, в девичестве Макашова, рассказывает, как, согласно их семейному преданию, юный Репин неоднократно “охотился” за городничим: тот был красивый стройный офицер в импозантном мундире. Мальчику очень хотелось его зарисовать. Будто бы видели юного художника в городском саду “охотящимся” с карандашом и бумагой за Тризной, когда тот совершал прогулку. В семье городничего знали об этом, и когда Тризна умер, то, пожелав запечатлеть его образ, вспомнили о молодом Репине, имевшем уже карандашный набросок с Тризны, пригласили его и дали ему заказ. По желанию семьи художник изобразил городничего живым. Портрет довольно удачен, правда, лицо и руки получились несколько иконописными, нежизненными по тону.

Вера Васильевна рассказывала мне, что, когда был жив ее муж (он был царским офицером и погиб в гражданскую войну, сражаясь на стороне красных), они написали совместное письмо И. Е. Репину в Финляндию с просьбой, если он приедет когда-нибудь в Чугуев, чтобы он не отказал подписать эту когда-то выполненную им работу. Они получили от Репина ответ, подтвердивший его авторство. Он писал им, что помнит эту свою раннюю работу, помнит даже, как получил за нее три рубля серебром, но что теперь едва ли имеет смысл подписывать детскую работу ему, теперь уже глубокому старику. К сожалению, этот свидетельствующий авторство Репина документ также был в семье Енышерловых утерян.

Оба названных портрета были подарены мне хозяйками безвозмездно, вследствие чего исчезает подозрение в тенденциозности рассказов об авторстве Репина.

Кроме Бунаковых, Репин упоминает многих других иконописцев, работавших в Чугуеве. “Все эти мастера, — пишет он, — были побочные дети казенного “Делового двора”, учрежденного аракчеевщиной в украинском военном поселении, все были его выученики”. Это, во-первых, Шаманов и Л. И. Персанов — наиболее ценимые Репиным, затем Триказов, Крайненко, Филипп Мяшин, Яков Логвинов, Иванников и Кричевский.

Сейчас в Чугуеве никто не помнит о Персанове, Крайненко, Мяшине и Кричевском. По-видимому, они (за исключением Персанова, история которого хорошо известна) в связи с ликвидацией военного поселения выехали из Чугуева. Так, Репин вспоминает, что Крайненко был “отставной солдат из Делового двора”, Филипп Мяшин, “носивший форму Чугуевского уланского полка, хороший колорист; он любил ярко раскрашивать “гвенты” святых, не смешивая красок” [“Далекое близкое”, стр. 95.], т. е. оба эти живописца, очевидно, так или иначе были связаны с военным поселением и дальнейшей его ликвидацией.

Что касается Триказова, который “был хорошим мастером декоративной живописи” и, будучи отслужившимся солдатом, “служил в Деловом дворе в качестве начальника отдела живописной мастерской” [Там же, стр. 95 — 96.], то о нем в Чугуеве также никто не знает, зато старики хорошо помнят двух девиц Триказовых, которые занимались живописью и, по свидетельству И. П. Шелкунова, хорошо разрисовывали и раскрашивали артусы (пасхальные хлебцы). Возможно, это были дочери художника. Жаль, что погибли в осиновской церкви произведения Триказова, о которых с такой теплой любовью вспоминает Репин: “Я еще в последний приезд в Чугуев не без удовольствия смотрел на его большие картины в осиновской церкви: “Лов рыбы по манию Христа”, “Нагорная проповедь” и другие картины составляют хорошее украшение церкви и мне очень дороги по детским впечатлениям”. [Там же, стр. 98.]

Как ни странно, несмотря на то, что о Персанове в Чугуеве давно уже совершенно забыли, его-то произведения сохранились там более других. Этому художнику, талантливому самородку, на которого возлагалось столько надежд в чугуевском живописном мирке, его младший товарищ по ремеслу Репин дает такую восторженную характеристику, какие не часто встречаются в мемуарах великих людей, обычно гордящихся своими высокими достижениями и забывающих о своих безымянных соратниках, безвременно угасших из-за разных жизненных невзгод.

Жил он у позолотчика Нечитайлова, — вспоминает Репин, — на выгоне, против Делового двора, и в своих небольших комнатках при трех светлых окнах на поле, на юг, он создал дивные произведения. Особенно хороши были портреты хозяина и хозяйки дома — Нечитайловых; написана натура — груши, но еще лучше — профиль Якова Логвинова. Это было по колориту нечто высокохудожественное”. [Там же, стр. 93.]

Привожу этот отрывок потому, что все перечисленные здесь работы найдены мною в Чугуеве. Этой счастливой случайностью мы обязаны указанию Репина на адрес Персанова: “Жил он у позолотчика Нечитайлова”. Оказалось достаточно этого указания, чтобы найти след Персанова в Чугуеве: в городе все всех знают. Сам Репин, вспоминая, как он мальчиком взбирался вместе с другими ребятишками на высокие пирамидальные тополя на плацу, чтобы удобнее было обозревать дефилирующее перед графом Никитиным военное пахарство, легко перечисляет фамилии всех поселян, прибавляя: “Мы знали всех”. [“Далекое близкое”, стр. 20.]

В одном из домов Нечитайловых (в Чугуеве два дома с этой фамилией) живет сейчас И. А. Нечитайлов. На мой вопрос, нет ли у него какой-нибудь старинной живописи, он показал несколько работ, которые, по его мнению, неизвестно кого изображают и неизвестно кем написаны. Это оказались портреты, как мы с ним выяснили, его деда и бабушки, писанные на холстах одинакового размера; портрет мальчика в полный рост на маленьком картончике и большой холст с изображением мадонны со спящим младенцем и смотрящим на него другим младенцем, очевидно, херувимом.

Две из этих работ были подписаны: на мужском портрете слева внизу значится: “1857 год. Персанов”; на портрете мальчика, на обороте: “Сей патрет нарисован 19-ти лет. 1858 года. Л: П:” Сбоку приписка: “Н: Н:” (очевидно, какой-нибудь Николай Нечитайлов). [Исходя из этого не особенно грамотного автографа Персанова, можно вывести год его рождения — 1839 г., т. е. он был на пять лет старше Репина.]

На мой вопрос, нет ли картины с изображением груш, Нечитайлов ответил удивленно:

Есть. А как вы знаете?

Я пояснил ему, кто был их квартирант 95 лет тому назад и откуда это известно.

Груши” оказались у его сестры, и на следующий день Иван Александрович их принес. Они были написаны на овальном картончике и изъяты из рамки такой же формы. На обороте также подпись Персанова.

Что касается сохранности живописи, то в хорошем состоянии только миниатюрный портрет мальчика. “Груши” сильно попорчены многократным мытьем с мылом. Портреты хозяев, особенно мужской, испорчены еще больше, так как написаны на холсте: мужской портрет потрескался, и оба покрылись большим слоем копоти и грязи, а также сильно смыты тем же мылом. Холст с мадонной пострадал также, хотя краски здесь свежее и ярче. Холст очень сильно изветшал и рвется, живописная поверхность покрыта большим количеством трещин. Краски начинают осыпаться.

Все картины были в золоченых рамках работы самого позолотчика деда Нечитайлова.

Осталось еще найти портрет Якова Логвинова. У Нечитайлова его не оказалось, и поэтому явилась мысль поискать его у Логвиновых: вероятно, Персанов подарил портрет своему другу-живописцу.

Но в 1941 г. мне не удалось что-нибудь услышать о Логвиновых: такой фамилии в Чугуеве не оказалось. Лишь позднее, после того как мне посчастливилось познакомиться с Преображенским позолотчиком и живописцем И. П. Шелкуновым, он навел меня на след Логвиновых. Это оказалось в городе, около так называемых Братских могил. Логвиновых теперь нет: у живописца была лишь единственная дочь, которая уже давно умерла. Дом неоднократно переходил из рук в руки, и в нем ничего, кроме пейзажа какого-то С. Рымаренко, не оказалось.

Но Иван Потапович, а также В. И. Крючков, сосед Логвиновых, посоветовали мне сходить к Иванниковой, вдове мастера вывесок, отец которого был тоже живописцем.

Я вспомнил, что Репин упоминает Иванникова: “Этот был бездарен”. Отзыв не особенно лестный, но мне показалось небесполезным попробовать найти что-нибудь у Иванникова.

Каковы же были мои радость и изумление, когда на мой вопрос, не осталось ли чего-нибудь от живописца Иванникова, хозяйка дома достала из-под стола прекрасно сохранившийся картончик (он был многие годы под стеклом) с почти миниатюрным профильным портретом! Я сразу узнал руку Персанова. Ведь это тот самый портрет Якова Логвинова, о котором с таким восторгом вспоминает Репин!

Однако на мой вопрос, чья это работа, хозяйка, нимало не смущаясь, ответила:

Моего свекра (т. е. Иванникова).

А кто это изображен? — спрашиваю я, указывая на портрет.

Это друг свекра — Логвинов. Тоже был живописец.

Как же звали Логвинова?

Иванникова подумала, а потом ответила:

Вот имя я позабыла.

Не Яков ли? — спросил я.

Яков, — подтвердила, вспомнив, хозяйка. — Именно Яков Логвинов.

Но мне было лучше Иванниковой известно, кто был изображен и кто и когда “изображал”. [См. иллюстрации]

Действительно, когда через несколько минут я вынес портрет на солнце и, зная, что Персанов всегда подписывался на картоне с обратной стороны, смочил поверхность картона водой, на обороте ясно проступили слова: “18... Рисовал живописец Леонтий Пер...”. Последние две цифры и окончание фамилии слились с темным фоном картона настолько, что их не удалось разобрать. Вероятно, если покрыть подпись лаком, она целиком прояснится.

Как же попал портрет Якова Логвинова к Иванникову? Можно было подумать, что, так как они были соседями да к тому же живописцами, то вполне естественно, что после смерти Логвинова Иванников постарался присвоить портрет умершего, который все чугуевские живописцы хорошо знали и не раз любовались им. Ведь недаром Репин не уставал повторять: “Все, что выходило из-под кисти Персанова, сейчас же было известно всему живописному мирку Чугуева, и все бежали смотреть новую работу Леонтия Ивановича. [“Далекое близкое”, стр. 99.] В. И. Крючков объяснил мне, что оба живописца были в близком родстве: Логвинов был женат на Иванниковой. Это обстоятельство совершенно разъяснило передачу портрета. Об авторстве Персанова в настоящее время просто позабыли.

Отдавая должное таланту Персанова, Репин подробно останавливается на характере его творчества. Так, Персанов был и пейзажистом, и этюды его особенно понравились Репину. Особенно любовно вспоминает Репин одну картинку Персанова, которую называет “жемчужиной пейзажного искусства”. Эта картинка была принесена Персановым в дар Чурсину — одному из образованнейших людей в Чугуеве. Как удалось выяснить, Чурсины позднее выехали в Харьков; может быть, удастся когда-нибудь отыскать и это интересное произведение Чугуевского самородка.

После этих находок персановских работ и обнаруживания новой связи между семьями Я. Логвинова и Иванникова появилась мысль найти что-нибудь и у этих живописцев. У Иванниковых больше ничего не оказалось.

Зато у Логвиновых оказались другие родственники. Живут они почти рядом с домом живописца. Это — Проскурины. Сведения о них я получил от В. И. Крючкова — человека необыкновенной памяти и большого знания старины (он — зять Н. М. Кузьминой). У Проскуриных и хранились вплоть до 1943 г. все картины Я. Логвинова. Все они, к сожалению, погибли во время оккупации Чугуева немецкими захватчиками.

Вот что они изображали: 1) “Бандурист”. В степи на холмике отдыхает слепой бандурист с мальчиком-поводырем. На печальном лице старика грусть. Бандурист перебирает струны бандуры, а мальчик ему подпевает. 2) Эпизод войны с Наполеоном. Куча всадников, воины на переднем плане. Сражение. 3) Две другие картины представляли собою пейзажи (содержание картин дано со слов Проскуриной).

Две картины Логвинова все же сохранились: они попали в Тамбовскую область, куда их завезла с собой Ф. И. Иванникова, переехавшая сюда на жительство из Чугуева. Одна из этих картин представляла собою Стеньку Разина, бросающего персидскую княжну в Волгу, другая старца в украинской рубашке, сидящего вместе с мальчиком-поводырем на скамейке.

Теперь остается сказать о Шаманове. Как ни странно, хотя все его в Чугуеве помнят и память его очень уважаема, его вещей, за несколькими исключениями, никто не знает. Между тем, кроме Бунакова, Шаманов единственный из стариков, к кому так пытливо присматривался юный Репин в пору его ученичества.

Пока удалось установить следующие шамановские образа: 1. У М. Г. Редькиной в Калмыцком хранится образ, купленный в старину у самого живописца. Это — очень миниатюрный образок (примерно 10х15 см), заключенный в большой красивый киот с крупными резными золочеными акантами. На образке — группа святых, и все они, несмотря на их миниатюрность, тщательно и очень живописно выписаны. Хозяйка не хочет расстаться с этой красивой вещицей. 2. В Преображенской церкви вверху на иконостасе находятся два образа работы И. Н. Шаманова — Спаситель и Богоматерь. Оба образа безукоризненны по живописи.

Мне посчастливилось найти еще одну вещь, которую можно приписать только Шаманову. Головин, нынешний владелец шамановского дома, на мой вопрос, не осталось ли в его доме чего-нибудь от прежнего хозяина-живописца или не знает ли он каких-нибудь шамановских работ в другом месте, на первую часть вопроса ответил отрицательно, однако отослал меня к одному из своих соседей С. Я. Сероштану, у которого, по его словам, находится какой-то старинный портрет, изображающий майора Куприянова.

Я стал вспоминать: Куприянов... Куприянов... Ведь это был друг Шаманова, у Репина об этом сказано. Действительно, в “Далеком близком” упоминается, что Шаманов дружил с майором Куприяновым. [“Далекое близкое”, стр. 94.]

Итак, к Сероштану! У него над кроватью действительно оказался превосходно сохранившийся большой портрет, изображающий чуть не в натуральную величину толстого офицера с женой (погрудное изображение).

Сергей Яковлевич объяснил мне:

Это был в старину знатный пан, майор, по фамилии Куприянов Федор Данилович. А это — его супруга. Семья была известная, уважаемая в Чугуеве.

Только теперь я вспомнил, как много мне рассказывали об этом пане в 1941 г. Только, бывало, и слышишь: Куприянов, Куприянов. Оказывается, действительно, несмотря на давность времени (Куприянов умер больше семидесяти лет назад), в Осиновке многие помнят майора, рассказывают о нем, и постепенно пан Куприянов стал чуть ли не легендарным осиновским героем, которого осиновцы вспоминают охотно и с любовью.

Так же характеризовал Куприянова и Сероштан. Майор в царское время был поселенским начальником дер. Масловки (7 км от Чугуева), потом вышел в отставку и всю остальную жизнь прожил в собственном богатом доме в Осиновке. И здесь, и в Масловке обыватели помнят его как справедливого, доброго, чисто русского человека, который, несмотря на свое привилегированное положение и звание, не кичился, а держал себя просто с простыми людьми. Рассказывают, что он много помогал поселянам, попавшим в нужду вследствие различных стихийных бедствий.

“Однако, бывал и крут, — рассказывает Сергей Яковлевич, — особенно если проситель был пьяница или лодырь. Тогда он приказывал денщику сначала выпороть просителя, а потом уж с ним разговаривал.

— У меня бывали масловцы, — говорит Сероштан. — Эту деревню снесли: там был устроен военный полигон, а жителей расселили в разные другие места. Попала часть масловцев и к нам, в Осиновку. И вот заходят однажды двое ко мне. Вдруг, вижу, снимают шапки и крестятся на портрет: “Хведор Данилович! Царство небесное! — говорят. — Вот же був чоловик, краще ридного батьки”.

Как же попал портрет Куприянова к Сероштану? Оказывается, семья Сероштанов услуживала в старину Куприянову, и в благодарность за это бездетный майор завещал все свое состояние Сероштанам (возможно, правильнее другой вариант, слышанный мною, будто Куприянов, в глубокой тайне, имел возлюбленную в семье Сероштанов в лице красавицы-дочки). Портрет так и остался в семье Сергея Яковлевича.

Что же можно сказать об авторстве портрета? Подписи на нем нет (привычка иконописцев). Но сопоставление всех приведенных данных не оставляет сомнения в том, что этот двойной портрет подлинная работа Шаманова.

Кроме этих, так тепло вспоминаемых Репиным, живописцев, в Чугуеве называют других, часть которых начала свою деятельность, очевидно, позже Репина, и поэтому он их не знал, а некоторых, возможно, просто забыл упомянуть. Так, выше уже говорилось об осиновском живописце Путилине — ровеснике Репина. Не упоминает Репин также Тимофея Черникова (некоторые считают, правда, что Черников был только позолотчик). Его сын Егор Черников умер не так давно и считался хорошим позолотчиком и резчиком. В его доме под Гридиной горой, недалеко от “нового дома” Репиных, я был уже после смерти мастера. Все стены были увешаны иконами и религиозными картинами неизвестно чьей работы (на “горище”, говорят, их было еще больше). По словам вдовы, все они были принесены когда-то заказчиками для изготовления на них рам. После революции они так и застряли в доме (теперь дом сгорел вместе с иконами от артиллерийского снаряда).

Быть может, потому, что Зачуговка находится по другую сторону города, Репин не знал и потому не упомянул о двух старинных зачуговских живописцах. Это были: Ф. И. Субочев и Захар Жихарев. Субочев считался неплохим мастером и имел свою мастерскую с учениками-подмастерьями (сын — С. Ф. Субочев — был позолотчиком). В семье живописца до 1943 г. хранилась картина его работы “Тарас Бульба казнит своего сына”. Жихарев — друг Ефима Васильевича Репина, отца художника; он служил вместе с ним в солдатах. Там, в долголетней солдатчине, он и выучился живописи.

Сын Жихарева — Кирилл Захарьевич — работал позолотчиком (теперь сапожничает). У него сохранился интереснейший документ времен военного поселения: “Владельная ведомость нижних чинов”. В этой ведомости, под № 16, значится: “Ефим Репин”. Там же упомянут и Захар Жихарев. Его две картины сохранились до настоящего времени. Они неинтересны по живописи и, кроме того, сильно попортились от времени и обращения: обе покрыты толстым слоем впитавшейся в поры копоти и грязи. На одной картине изображена цыганка. На другой — нечто вроде плача по убиенном: на земле лежит поверженный воин, рядом — коленопреклоненная женщина или святая с распростертыми руками.

Там же, на Зароженской улице, был и третий живописец Ф. Поляков. В 1908 г. он убился в церкви, упав с лесов. Репин рассказывает также, как и он однажды, увлекшись живописью, чуть не упал с лесов в сиротинской церкви в 1863 г.

В доме Полякова стоит в переднем углу прекрасно сохранившаяся и неплохо исполненная большая икона, изображающая Тайную вечерю. Чья это работа неизвестно. Совсем в другом стиле написана другая громадная картина, сохранившаяся у Поляковых. Она написана на холсте, гораздо хуже предыдущей и изображает Ноя с сыновьями почти в натуральную величину (излюбленный и несколько раз виденный мною сюжет в Чугуеве).

Найдены мною еще две картины на тему “Ной с сыновьями” — одна из них даже приписывается Репину, но ни по стилю, ни по технике не похожа на другие его юношеские работы.

Был в старину в Зачуговке иконописец Андрей Винников. В городе называют также живописца Павлова, который, по словам племянницы, учился у Бунакова. Он жил на Садовой улице и там же работал в мастерской своего учителя. В семье Павлова сохранилось несколько икон его работы, технически грамотных и ярких по цвету. Был также хороший живописец Крючков, переехавший в Харьков. Называют еще И. С. Болотова, Н. Н. Куприна (живописца из Кочетка), Малявина и И. П. Воржеинова все эти живописцы, во главе с подрядчиком Кореневым и живописцем Александром Ивановичем Шамановым (сыном), вместе с позолотчиком Евдокименко и резчиками С. М. Требушковым, братом его А. Д. Путилиным (приемный сын живописца Д. Путилина) и Рябининым (был хороший мастер), неоднократно выезжали на церковные работы в окрестные села и города (Изюм, Купянск, Славянок и даже на Кавказ). Упоминают также живописцев Бездеткина, Данильченко (его большие фрески сохранились в Преображенской церкви) и Зегельмана. По свидетельству В. И. Крючкова, с Зегельмана-отца Репин писал когда-то портрет. Позднее Зегельманы переехали в Херсон.

Что касается Данильченко, то он был также поэтом. Так, Шелкунов вспоминает, как ему приходилось в дореволюционное время читать стихи И. И. Данильченко, напечатанные в каком-то сборнике. В настоящее время в Харькове работает художницей Н. И. Данильченко, дочь живописца. У нее есть портретные работы отца (я видел у Заховаевых в Чугуеве картину “Дуэль” и портрет Щекина работы И. И. Данильченко. Это совсем неплохая, в гладкой манере, живопись). Умер Данильченко в 1914 г., на 62 году жизни. Ему принадлежит роспись чугуевского собора. Последние годы жизни он провел в Кочетке.

В Кочетке же работал также известный местный иконописец В. М. Ивженко, сын казака Запорожской сечи. Это он — автор знаменитой кочетковской явленной иконы, с которою совершались в окрестностях крестные ходы. Эта икона сохранилась в семье сына и по живописи производит весьма хорошее впечатление. Другая сохранившаяся работа Ивженко — “Неопалимая купина”.

В. М. Ивженко умер давно: он убился в 1865 г. в церкви села Андреевки, на родине известного писателя Г. П. Данилевского (около Балаклеи), еще совсем не старым. В детстве он был в Чугуеве кантонистом и учился в том самом здании Штаба, где и юный Репин, только гораздо раньше (примерно 20 — 30-ю годами). Там он обратил на себя внимание своими рисунками и был послан в Москву в какую-то, по-видимому иконописную, школу. Вернувшись, Ивженко служил в солдатах и специальным приказом всесильного графа Никитина был уволен в отставку двумя годами раньше срока (Никитин послал его расписывать только что отстроенную церковь в Кочетке).

Обо всем этом рассказывает сын живописца — 90-летний столяр П. В. Ивженко. Он очень хорошо помнит старину, знает всех церковных мастеров и считает, что лучшие живописцы в старину были Бунаковы, затем называет Шаманова и третьим — своего отца (это совпадение с репинской оценкой показывает серьезность суждений П. В. Ивженко).

Он же вспоминает кочетковского живописца Ф. Г. Маринина и чугуевских мастеров: иконостасчика Воронкина, резчика Радченко, позолотчика Рыжкова и альфрейщиков И. А. Ушманова и С. Е. Крицына (последний был хорошим мастером, участвовавшим в росписи харьковской гостиницы “Гранд-отель”).

В Осиновке был также живописец Тимофей Мальцев, как говорят, ученик Репина (в Академии?). Он выехал из Чугуева в Одессу (другие называют Петербург). Его три подписанных, сильно испорченных пожаром, произведения 90-х годов имеются у Щукиных. Это морской вид и две головки украинок, написанные яркими красками. Говорят, у Мальцева имелась какая-то картина Репина.

В Осиновке, напротив позолотчика Черникова и по соседству с “новым домом” Репина, жили живописцы — отец и сын Мурашкины. Эта фамилия часто встречается в Чугуеве. Отец, Александр Степанович, был неплохой живописец (его шесть больших образов имеются в Преображенской церкви), сын Иван Александрович был уже только мастером так называемых “альфрейных” работ (так иконописцы называют живопись “al fresco”). Оба участвовали в украшении мосьпановской церкви. В Калмыцком, в семье старовера Г. Филиппова, я видел портрет, написанный Мурашкиным. В этом жанре он оказался несколько слабее.

И наконец — о Шелкунове. Этот последний из могикан чугуевского живописного мирка — единственный из оставшихся в живых. Не изменяя старинной традиции, он продолжает понемногу до сих пор работать. Иван Потапович, как уже сказано выше, позолотчик, но занимался и резным искусством, и живописью. У него сохранились все принадлежности своего ремесла: заложенные в книге тончайшие, собственного изделия, овальные и других форм беличьи кисточки-пушочки для золочения (“золото нельзя брать руками”); стамески разных размеров и форм: круглые, полукруглые, плоские и почти плоские — всех по двенадцати штук, все с заграничными клеймами; наконец, что особенно интересно и ценно, старинные отцовские краски (отец, Потап Николаевич, был очень хороший живописец). Этим краскам, как сказал Иван Потапович, около 70 лет.

Иван Потапович поделился и секретами старинной техники живописи. Так, краски раньше терли на конопляном масле. Никаких сикативов в моде не было, писали на чистом масле. Грунт делался из мела с клеем, с добавлением масляных белил или одними белилами. Чтобы белильный грунт скорее сох, к белилам добавлялась охра грунт получался тонированный. Такой тонированный грунт можно наблюдать, например, на портрете Нечитайлова работы Л. И. Персанова, где края холста загнуты на подрамнике и не покрыты красками.

“Мой отец, как и другие живописцы, писал обычно с гравюр или печатных картин, — говорит Иван Потапович. — Если же начинал писать из головы, то выходило хуже. Большую пользу видел он в фотографиях Дациаро, московского торговца картинами и издателя”.

Иван Потапович показал мне образцы этих фотографий, выпущенных когда-то большими тиражами.

Несколько икон в доме Шелкунова — работы его отца, Потапа Николаевича. Его же пять образов находятся в церкви. Среди них особенно выделяется его копия с известной картины Гвидо Рени “Христос в терновом венце”.

Иван Потапович по-хозяйски расхаживает по церкви (он здесь староста). Он знает, кем писаны почти все образа и картины.

“Вот эти три образа налево и три направо — работы Мурашкина-отца, — повествует он. — Сын его уже был только альфрейщик. Эти два вверху — Шаманова-отца. Я помню его сына Александра Ивановича — он уже писал хуже, потом совсем забросил живопись, устроился где-то завхозом. Это — суздальская икона. Вот эти — не знаю чьи. Наверху, в плафоне, Данильченко писал (большие фрески с изображением шестикрылых серафимов). Это моего папаши. А вот эти новые — уже мои, — сказал с улыбкой Иван Потапович. — Тоже пишу, как видите, хуже отца, — прибавил он. — А вот появилось же теперь желание писать на старости лет”.

Кульминационный пункт живописной культуры в Чугуеве относится к середине прошлого столетия и совпадает с расцветом города, бывшего центром военного поселения. Высшим выражением этого расцвета является появление таких выдающихся провинциальных живописцев, как И. М. Бунаков, Л. И. Персанов, И. Н. Шаманов и др.

Это окружение оказало большое влияние на формирование художественного дарования Репина.

Одна из причин, почему так самозабвенно засматривался юный Репин на картины осиновской церкви, заключалась в том, что они были созданы жившими вокруг него живописцами. Он знал, что кругом кипит художественная жизнь, что все эти картины и иконы писаны самыми обыкновенными людьми, живущими с ним рядом, он знал их всех по фамилиям. Все это заставляло пробовать свои силы, а природные наклонности укрепляли веру в себя и стремление к любимой стихии.

Ему понадобилось всего несколько месяцев учебы в школе топографов, затем полтора года в мастерской Бунакова, чтобы стать на свои ноги и сделаться законченным мастером. А к семнадцати годам он уж славился на всю округу и, так же как только что покинувший Чугуев Персанов, был головою выше всех.

И когда в 1863 г. робкий провинциальный юноша тихо и скромно переступил порог Академии, то, несмотря на все свои страхи перед инспекторами и секретарями, сулившими ему неуспех, ему понадобилось всего два месяца, чтобы поступить туда, а затем в том же году со свойственным ему блеском достичь натурного класса.
 

1 | 2 | 3456 


Фото усадьбы 2006г.

У рояля (Репин И.Е.)

И.Я.Гинцбург (Репин И.Е.)



 

Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Репин Илья. Сайт художника.