Кумир Репина


1
 |
 2 | 3 | 4 | 567 | 8

Репин был чрезвычайно предан интересам балакиревского кружка и полон горячей, искренней симпатии к его членам, особенно к Бородину, в творчестве которого он чувствовал здоровую, крепкую силу, — недаром Стасов сближал Бородина, как и Мусоргского, с Репиным: “Вчера ночью мы... слышали “Старую песню”... [“Старой песней” Стасов называл “Песню темного леса” Бородина.] Я... предлагаю назвать ее “Песнь Ильи Муромца”. В ней именно что-то богатырское, дремучее, точь в точь первые два бурлака у Репина”. [Письмо Стасова племяннице Зизи Стасовой от 21 мая 1873 г. (В. Каренин. Владимир Стасов. Л., изд. “Мысль”, 1927, ч. II, стр. 409).] Многолетняя дружба связывала художника и с самим М. А. Балакиревым, у которого он бывал охотно и часто. Но наиболее притягательной силой в кружке была личность Мусоргского; он привлекал Репина не только своим музыкальным талантом: их художественные взгляды и творческие принципы отличались редкой созвучностью.

Это прежде других почувствовал Стасов: “Репин нов и силен в живописи, покончил со старыми преданиями — точно Вы в музыке”, — пишет он Мусоргскому. [Письмо Стасова к Мусоргскому из Вены от 15/27 августа 1873 г. (М. Мусоргский. Письма и документы. Собрал и приготовил к печати А. Н. Римский-Корсаков. М., 1932, стр. 481).] Больше других полюбил он их обоих, первый оценил и называл своими самыми “тузовыми людьми”. Их вместе с Антокольским Стасов уже безоговорочно причисляет к своей “тройке”. Он изумлен, читая в письмах Репина и Мусоргского совершенно одинаковые мысли и высказывания об искусстве: “Я теперь поминутно получаю письма от тех людей, которых считаю самыми тузовыми на моем веку... И вдруг эти-то самые тузы пишут мне, точно сговорившись, точно наперебой друг перед другом, такие штуки, от которых, пожалуй, у кого угодно голова повернулась бы”. [Там же, стр. 476.]

Будучи в музыке только страстным ее любителем, опираясь на собственное художественное чутье, Репин услышал в творчестве Мусоргского нечто свежее и самобытное, отличающее его от привычных музыкальных образов, учуял его огромную силу, его подлинную народность. Осуждая “опекунов музыкальных вкусов”, Репин смело говорил о гениальности Мусоргского, тогда еще не признанного обществом: “В те времена все строго воспитанные в наркотически-сладких звуках романтизма наши опекуны музыкальных вкусов даже не удостаивали запомнить имя тогда уже вполне определившегося родного гения”. [И. Репин. Далекое близкое, стр. 206.] Репину необычайно близок этот музыкант, который “крест на себя наложил, и с поднятою головой бодро и весело”... идет “против всяких к светлой, сильной, праведной цели, к настоящему искусству, любящему человека, живущему его отрадой, его горем и страдой”. [Письмо Мусоргского к Стасову от 13 июля 1873 г. (М. Мусоргский. Письма и документы, стр. 224).]

Мусоргский в свою очередь высоко ценил Репина и как художника, и как человека, и как борца за новое искусство. Об этом свидетельствуют не только их личные отношения, но и ряд высказываний Мусоргского, которые подтверждают его преклонение перед личностью художника, перед силой и властью его таланта. Много лет спустя, когда уже не было в живых ни Мусоргского, ни Стасова, Репин со свойственной ему скромностью писал из Куоккалы, что для него так и осталось тайной влечение к нему Мусоргского: “ведь я же не музыкант!”, и объяснял это влечение, как ответ на его искренний восторг перед гениальностью композитора, тогда еще не признанного: “Меня, как натуру непосредственную, глубоко поражал этот гений”. [Письмо Репина к А. Н. Римскому-Корсакову из Куоккалы, 1927 г. (Там же, стр. 252).]

Но “ковыряя чернозем”, шагая “не по удобренному к новым берегам”, Мусоргский прежде всего увидел в Репине могучего сподвижника на пути к новому реалистическому искусству. Тоскуя по единомышленнику в искусстве, жадно ищущий живой правды, ненавидящий “симфонических попов”, поставляющих музыкальные “талмуды”, “как альфу и омегу в жизни и искусстве”, Мусоргский не раз поверял свои думы Стасову: “Отчего..., когда я слушаю нашу музыкальную братию, я редко слышу живую мысль, а все больше школьную скамью — технику?

Но вот появляются “Бурлаки” Репина. Потрясенный картиной, Мусоргский в своем письме Стасову смело называет Репина пионером в “новые страны, к новым берегам”: “Бурлаки” Репина... живут, так живут, что познакомишься и покажется “вас-то мне и хотелось видеть”. [Письмо Мусоргского к Стасову от 13 июля 1872 г. (М. Мусоргский. Письма и документы, стр. 223).] А необыкновенный по силе и правде выражения портрет Стасова вызывает бурный восторг, за которым следует письмо-признание Репину — славному кореннику тройки русского искусства, находившемуся тогда за границей: “Так вот как, славный коренник! Тройка хотя в разброде, а все везет, что везти надо... За работу возьмется — уже о другой промышляет, что дальше тянет... Вези, коренник, устали не зная! А “яз”, в качестве пристяжной, кое-где подтягиваю”. [Письмо Мусоргского к Репину от 13 июня 1873 г. (Там же, стр. 250).]

Теперь уже непосредственно с художником делится композитор своими сокровенными мыслями. “Вот в Ваших бурлаках, например (они передо мною воочию), и вол, и козел, и баран, и кляча и, прах их знает, каких только домашних там нет, а мусиканты только разнообразием гармонии пробавляются, да техническими особенностями промышляют “мня типы творить”...”. В том же письме Мусоргский пишет Репину: “То-то вот: народ хочется сделать: сплю и вижу его, ем и помышляю о нем, пью — мерещится мне он, он один цельный, большой, неподкрашенный и без сусального... Какая неистощимая... руда для хватки всего настоящего, жизнь русского народа! Только ковырни — напляшешься, — если истинный художник”. [Письмо Мусоргского к Репину от 13 июня 1873 г. (Там же, стр. 251).]

Творческая близость Репина и Мусоргского, этих величайших мастеров русского реалистического искусства, созрела в обстановке 60-х годов, овеянной идеалами Белинского, Чернышевского и Добролюбова, под влиянием которых сложились основные принципы их столь созвучной художественной эстетики. Эти принципы сказались прежде всего в неуклонном стремлении к жизненной правде, в служении народу и искусству. “Жизнь, где бы ни сказалась; правда, как бы ни была солона” [Письмо Мусоргского к Стасову от 7 августа 1875 г. (Там же, стр. 322).], — говорит о своих устремлениях Мусоргский. “Хотелось бы мне вот чего. Чтобы мои действующие лица говорили на сцене, как говорят живые люди”. [Письмо Мусоргского к Л. И. Шестаковой от 30 июля 1868 г. (Там же, стр. 142).] Изображение одной красоты композитор называет ребячеством в искусстве.


И Репин видит красоту в искусстве только в действительности. “Красота — дело вкусов, для меня она вся в правде” — пишет Репин по поводу картины Харламова “Девочка с тамбурином” художнику Н. И. Мурашко. По убеждению Репина, главная цель художника должна быть направлена на содержание его искусства, а краски — это лишь орудие, призванное выражать его мысли. “Мой главный принцип в живописи: материя, как таковая. Мне нет дела до красок, мазков и виртуозности кисти, я всегда преследовал суть... Есть разные любители живописи, и многие в этих артистических до манерности мазках души не чают... Каюсь, я их никогда не любил: они мне мешали видеть суть предмета и наслаждаться гармонией общего”. [И. Репин. Далекое близкое, стр. 340 — 341.] “Всеми своими ничтожными силенками я стремлюсь олицетворить мои идеи к правде, окружающая жизнь меня слишком волнует, не дает покоя, сама просится на холст; действительность слишком возмутительна, чтобы со спокойной совестью вышивать узоры — предоставим это благовоспитанным барышням”. [Из письма Репина к Н. И. Мурашко от 30 ноября 1883 г. (см. И. Зильберштейн. Репин и Тургенев. М., изд. Академии Наук СССР, 1945, стр. 30).]

У обоих необычайная смелость задач, тяготение к новому в искусстве, презрение к художникам, “сидящим за шлагбаумом и моросящим капелька за капелькой” (Мусоргский), осуждение красивости в искусстве: “Я бы себя презирал, если бы я стал писать “ковры, ласкающие глаза” (Репин). [Там же, стр. 50.]

И Репин и Мусоргский требуют от творца сознательной направленности в искусстве. “Всякая картина должна трогать зрителя и направлять его на что-нибудь”, — пишет Репин Крамскому в 1874 г. “Здание хорошо, когда помимо красивого фасада, чуется цель постройки” — повторяет его мысли Мусоргский: “Не музыки нам надо, не слов, не палитры и не резца — нет, чорт бы вас побрал, лгунов, притворщиков et tutti quanti, — мысли живые подайте, живую беседу с людьми ведите... Красивенькими звуками не обойдете”. [Письмо Мусоргского к Стасову от 23 ноября 1873 г. (М. Мусоргский. Письма и документы, стр. 32). По поводу этих слов Мусоргского Репин говорил: “Могучий талант, оригинальный в музыке и в слове могуч и оригинален” (И. Репин. Далекое близкое, стр. 309).]

Родство их творческих натур сказалось в большом знании русской народной жизни и огромной любви к ней, что определило тематику их произведений и сам характер ее воплощения.

Оба — и художник и композитор — не имели себе равных в воплощении народных масс, типов, психологических черт и характеров, у обоих та же “хватка всего разнообразия жизни народа”. У обоих — целая серия сцен и портретов то из “щемящей” народной действительности (у Репина — “Бурлаки”, “Арест пропагандиста”, “Не ждали”, у Мусоргского — “Сиротка”, “Калистрат”, “Ах ты пьяная тетеря”), то сцен, залитых солнечным весельем (“Вечерниц!”, “Гопак” — у Репина, “Сорочинская ярмарка” — у Мусоргского).

И Репин и Мусоргский любили избирать сюжеты и сцены со множеством действующих лиц; Стасов называл такие картины некоторых русских живописцев “хоровыми сценами”, а Репина, как и Верещагина — живописцами масс, живописцами хоров. “Сколько персонажей в “Крестном ходе”, — писал Стасов по поводу картины Репина, — а там нет ни одного человека, из которого не видна была бы его биография, который не выражал бы существа своей личности и в то же время не служил бы выразителем главной идеи картины”.

У Мусоргского — и в “Борисе Годунове” и в “Хованщине” — едва ли не центральное место отведено массовым, хоровым картинам, и в этом желании написать народ живым, без сусального, Мусоргский, как и Репин, стремится к рельефности и яркости отдельных типажей и характеров. Каждое действующее лицо картины “Крестный ход” высмотрено в жизни, остро характеризовано и типизировано. В массовых сценах “Бориса Годунова” мы находим целую галерею таких типов. Как в “Бурлаках” живут своей собственной жизнью Канин, калмык, Ларька, Алешка-поп, так и в “Борисе Годунове” живут юродивый, Варлаам, шинкарка, Митюха.

Сам Репин после прослушивания в Пенатах сцены под Кремами из “Бориса Годунова” и хора раскольников из “Хованщины” признался в том, что массовые сцены в своих картинах он понимал именно так, как хоровые сцены Мусоргского. [Сообщено академиком Б. В. Асафьевым.]

И Мусоргский и Репин обладали поразительной наблюдательностью и уменьем подчеркнуть в своих образах социально типическое и социально характерное, часто в сатирическом плане. В этом отношении невольно вспоминается два типа в галерее портретов обоих художников: репинский “Протодиакон” и Варлаам из “Бориса Годунова”. Эти два образа необычайно наглядно подчеркивают близость художественных натур и характеров обоих авторов. Интересно мнение Стасова об этих портретах. Протодиакона он называет “человеком плоти и крови, выращенным целой жизнью, отпечатавшейся во всем его существе”. О Варлааме он пишет: “это натура могучая, богатырская, кипучая, много лет прожигавшая жизнь, закаленная в вине и разгуле... Во всей живописи ему только один pendant: “Протодиакон” Репина”. [В. Стасов. Перов и Мусоргский. — Собрание сочинений. П., 1894, т. II, отд. 4, стр. 265.] Восхищенный и Варлаамом и “Протодиаконом”, пораженный их внутренней близостью, Стасов невольно их отождествляет: “Что за огонь горел в душе художника, когда он писал этого страшного, этого грозного Варлаама”, — пишет он о Репине. Сам Мусоргский после посещения выставки был изумлен “Протодиаконом” и узнал в нем своего Варлаама.

Сила обоих художников заключалась и в непревзойденном умении выражать внутреннюю сущность человека, тонкие нюансы его чувств, мыслей, движений, недаром оба — лучшие мастера психологического и характерного портрета. Оба тянулись к отображению сложных человеческих переживаний, к драматическим коллизиям, преисполненным большого психологического напряжения — таков Борис Мусоргского, таков Иван Грозный Репина.

И Мусоргский и Репин любили живую неприкрашенную натуру. Кто-то однажды сказал, что у Репина были ненасытные глаза и что как художник он не мог утолить своего аппетита, если видел натуру, которую он всегда мысленно писал воображаемой кистью. Это искание натуры всегда носил в себе Мусоргский, который высматривал типы и извлекал “аппетитные экземпляры”: “Все сие мне пригодится, а бабьи экземпляры — просто клад. У меня всегда так: вот я запримечу кой-каких народов, а потом, при случае, и тисну”. [Письмо Мусоргского к Ц. А. Кюи от 15 августа 1868 г. (М. Мусоргский. Письма и документы, стр. 150).] Многие произведения Мусоргского были списаны с натуры, например, “Светик Савишна”, “Семинарист” и др. Характерно, что художник и композитор обладали свойством влюбляться в натуру с мучительной страстностью, доходящей до болезненности. Репин, увидев бурлака Канина, затосковал и бредил им дни и ночи. Встреча с бурлаком приводила его в состояние трепета: “я иду рядом с Каниным, не спуская с него глаз... Я до страсти влюбляюсь во всякую черту его характера и во всякий оттенок его кожи”. [И. Репин. Далекое близкое, стр. 248.]

Мусоргский “жил Борисом”, когда писал свою оперу: “в мозгах моих прожитое время в “Борисе” отмечено дорогими метками, неизгладимыми”. [Письмо Мусоргского к Стасову от 15 июля 1872 г. (М. Мусоргский. Письма и документы, стр. 228).] Отдавшись “Хованщине”, Мусоргский пишет Стасову при посвящении оперы: “теперь закипит новая работа, уже начинаю жить в ней”. Позднее, сочиняя “Картинки с выставки”, в которых увековечена память умершего друга — художника Гартмана, Мусоргский писал Стасову: “Гартман кипит, как кипел “Борис” — звуки и мысль в воздухе повисли, глотаю и объедаюсь, едва успеваю царапать на бумаге”. [Письмо Мусоргского к Стасову от 12 июня 1874 г. (Там же, стр. 302).]

Даже в самих музыкальных приемах Мусоргского и в живописных Репина было своеобразное родство: подобно Репину, Мусоргский любил чистые краски и писал смелыми мазками — аккордами, пренебрегая традиционными гармоническими правилами постепенных переходов и модуляций; именно эта манера в музыкальном языке Мусоргского, обусловленная его реалистическими стремлениями, вызывала столь яростные упреки в новаторстве.


1
 |
 2 | 3 | 4 | 567 | 8


6

Проводы новобранца

16



 

Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Репин Илья. Сайт художника.