Возвращение в Петербург


1
 |
 2 | 3 4 | 5 | 6 | 7 | 8

Осенью 1882 г. Репин покидает Москву и возвращается в свой любимый Петербург, где проходят лучшие годы его творческой жизни, овеянные уже мировой славой. Петербург его снова сближает с прежними друзьями, воскрешает старые традиции и привычки.

Как и прежде, в годы учения, Репин постоянный посетитель концертов в Дворянском собрании, которые были чрезвычайно интересны и разнообразны. Программы заполняла новая музыка — Листа, симфонии Чайковского, тогда уже завоевавшего всеобщее признание, произведения Бородина, Римского-Корсакова, Глазунова. Наряду с крупными симфоническими произведениями Берлиоза, Верди, Шумана, давались целые циклы песен и романсов русских и западноевропейских композиторов — их много пела знаменитая камерная певица Е. А. Лавровская.

В концертах выступали виртуозы с мировыми именами бр. Антон и Николай Рубинштейны, Пабло Сарасате, София Ментер, Ферручио Бузони, позднее Иосиф Гофман и много других.

Игру И. Гофмана Репин, по-видимому, очень ценил. В письме к А. В. Жиркевичу (от 2 июля 1897 г.) мы находим несколько строк по поводу игры известной петербургской пианистки Сипягиной: “Встретился с г-жей Сипягиной. Она превосходная пианистка и доставила мне в этот вечер великое наслаждение музыкой. Я даже не ожидал. Ее игра показалась мне очень близкой к Гофману. Превосходно и с большим впечатлением”. [Письмо не издано; хранится в Музее Л. Н. Толстого, Москва.]

Значительным успехом в Петербурге пользовались квартетные собрания и вечера камерной музыки. В письмах к Е. Н. Званцевой, охватывающих период конца 80-х и начала 90-х годов, разбросано много впечатлений от концертов и слышанных произведений, много отзывов об исполнителях. В одном из них есть прямая ссылка на концерт, состоявшийся 8 января 1889 г., на котором исполнялись “Реквием” Берлиоза, “Испанское каприччио” Римского-Корсакова; известный петербургский пианист Н. С. Лавров играл “Пляску смерти” Листа.

В этих концертах часто выступал Антон Рубинштейн, игра которого всегда восхищала и волновала художника. Однажды Рубинштейн играл на одной из литературно-музыкальных “пятниц” у поэта Я. П. Полонского, где бывал и Репин. Е. П. Леткова рассказывает, как Репин воспринимал в тот вечер игру пианиста: “Я не могла глаз оторвать от Репина... Репин не только слушал, он жил вместе с музыкой. Антон Григорьевич играл марш Бетховена “Афинские развалины”. Начало — тихо, издали, потом все громче, очень громко — как умел Рубинштейн заставлять звучать струны рояля, — затем все тише, тише, тише... Репин, весь подавшись вперед, слушал, смотря куда-то вдаль, и вдруг зашептал: “Уходят! Уходят... Ушли. — “Ушли”, и его как будто увели куда-то”. [Е. Леткова. О Репине. — Журн. “Искусство” 1936, № 5, стр. 111 — 113.]

Репину удалось слышать Рубинштейна в последнем концерте, в 1891 г. перед отъездом за границу: “Рубинштейн играл как никогда. Все знатоки и любители повторяли это в один голос. Какой гениальный исполнитель!”, — писал Репин Е. Н. Званцевой 1 мая 1891 г. [Письмо не издано; хранится в архиве Третьяковской галереи.]

По-прежнему Репин неразлучен со Стасовым, и музыка одно из крепких звеньев их дружбы. Но жизнь когда-то бурлившего кружка теперь уже умолкла: “Кучка” разбрелась по своим дорогам, хоть и жили они полюбовно и живы были идеалы их молодости — Балакирев отошел в сторону, Мусоргского не было в живых. Вокруг Римского-Корсакова уже зрело новое молодое племя — в музыку пришел юный Глазунов, восторженно приветствуемый Стасовым, в котором последний видел продолжение славного дела “Могучей кучки”.

У Стасова, где собирался весь цвет тогдашнего петербургского музыкального и театрального мира, Репин познакомился с Шаляпиным, с талантливыми музыкантами братьями Сигизмундом и Феликсом Блуменфельдами [Сигизмунд Блуменфельд — певец, пианист, композитор; Феликс Блуменфельд — композитор, пианист и дирижер.], с певицей А. Н. Молас, с композитором Лядовым; здесь он слушал отрывки из новых опер Кюи и Римского-Корсакова (тогда уже написавшего свою “Снегурочку”), новую русскую симфоническую музыку, в том числе и симфонии молодого Глазунова.

К этому же времени относится знакомство Репина с М. П. Беляевым, известным меценатом, организатором общедоступных русских симфонических концертов и издателем сочинений русских композиторов за границей. Сохранилась переписка Репина и Беляева, которая подтверждает живейший интерес обоих друг к другу; скрепленный любовью к русской музыке и ее творцам. [Десять писем Репина к М. П. Беляеву (не изданы, цитируются по автографам, хранящимся в Московском музее музыкальной культуры).] Из переписки очевидна их дружеская близость, Репин несомненно бывал на его многолюдных “пятницах”, где собирались музыканты для исполнения и слушания камерных сочинений, а также бывал в его “Русских симфонических концертах”. Вместе со всеми “беляевцами” чествовал Репин неутомимого пропагандиста новой русской музыки в день пятилетия со дня организации Беляевым русских концертов. Он принял живое участие в этом празднике и украсил акварельным рисунком адрес, преподнесенный Беляеву. На переднем плане рисунка пианист Н. С. Лавров исполняет концерт для фортепиано. Под картиной строка нот — на пяти линейках написана нотными знаками фамилия Беляева. Внизу группа русских композиторов слушает концерт.

Замечательно письмо Репина к Беляеву, написанное еще через пять лет, когда русская общественность отмечала десятилетие беляевских концертов; в этом письме Репин выразил свою любовь к русской музыке, свою веру в ее могучий расцвет и свое признание великих заслуг Беляева перед русским музыкальным искусством: “Примите и мою искреннюю благодарность и выражение глубокого к Вам уважения за все жертвы и труды Ваши для излюбленного вами искусства. Мне верится даже, что если эти концерты русские продлятся Вами с настойчивостью, какая есть только у наших заатлантических друзей — они возьмут свое и окупят Ваши материальные затраты... А это нелепое недоверие публики изменится в восторженное отношение к русской школе музыкантов, будет она огромной массой испытывать то незаменимое удовольствие на этих концертах, каким наслаждаемся теперь мы, — немногие, и Ваше имя в истории русской музыки будет навсегда связано с русскими представителями искусства...” [Письмо Репина к М. П. Беляеву (без даты).]

Очень возрос интерес Репина и к русскому оперному искусству, и в этом огромную роль сыграл его старый друг С. И. Мамонтов. Особенно упрочились их отношения в конце 90-х годов. В ту пору Мамонтов ставил русские оперы в своем частном театре, который вырос из традиционных постановок домашних спектаклей в его московском доме. Здесь в декорациях, расписанных лучшими русскими художниками — Врубелем, Коровиным, Головиным, в исполнении лучших певцов — Шаляпина, Забелы-Врубель шли оперы новой русской музыкальной школы.

В один из своих приездов в Москву Репин слушал в театре Мамонтова оперу “Садко” Римского-Корсакова, не поставленную тогда казенной сценой, “Орфея” Глюка и свою любимейшую “Хованщину” Мусоргского. Трогательно признание, выраженное Репиным в письме к С. И. и Е. Г. Мамонтовым 11 января 1898 г.: “Наслаждался... превосходными созданиями искусства, которые я нигде бы никогда не увидел, если бы не попал в Москву теперь по Вашему понуканию. Меня и теперь, как прекрасные невидимые духи, всякую минуту сопровождают всплывающие впечатления виденного и слышанного в Москве. То прекрасные мотивы из “Садко”, “Орфея” и “Хованщины”... Здесь искренне выражено Репиным чувство глубоко осознанной им признательности и благодарности Мамонтову за приобщение к подлинному оперному русскому искусству.

Но Репин не мог быть равнодушен там, где вопрос касался чистоты стиля русского музыкального произведения или недостаточной внимательности в его трактовке или передаче, в особенности, если это касалось хорошо известных ему произведений и, к тому же, наиболее любимых. И Репин просит у С. И. Мамонтова прощения за то, что наговорил ему неприятных вещей по поводу исполнения “Хованщины”. Причиной тому был дирижер итальянец Эспозито, который много лет работал у Мамонтова, сотрудничал с ним как композитор и осуществлял постановки; под управлением Эспозито Репин слушал оперу Мусоргского “Хованщина”. Репина покоробило отсутствие стилистического чутья у Эспозито при передаче партитуры “Хованщины”, которую Репин так хорошо знал и чувствовал, и возмутило легкомыслие Мамонтова, доверившего оперу Мусоргского иностранцу. Он не только высказал “неприятные” вещи Мамонтову, но и в дороге из Москвы в Петербург не переставал раздумывать о “Хованщине” и дирижере, а теперь в письме возвращается снова к этой теме, чтобы убедить Мамонтова в верности своих замечаний: ведь Эспозито не воспроизвел характера и экспрессии образов Мусоргского! (“...в дороге я раздумывал — не убавляет ли характерности и выражений в “Хованщине” дирижер, которому, как итальянцу, совсем нечувствительно упустить экспрессию музыки другой народности”). [Письмо Репина к С. И. и Е. Г. Мамонтовым от 11 января 1898 г.] Здесь Репин выступает как горячий патриот русской музыки и ревнивый хранитель национальной самобытности Мусоргского. Репин не признавал вообще никаких отступлений от настоящего Мусоргского и именно в силу этого неодобрительно относился к редакциям Н. А. Римского-Корсакова, так как “Хованщину” и “Бориса Годунова” Репин считал непревзойденными по силе выраженной в них русской народности. Художник не переставал преклоняться перед гениальностью этих опер и их творца, не переставал быть неустанным пропагандистом музыки Мусоргского. В своем письме к В. В. Андрееву, в котором Репин выразил свое восхищение после концерта его оркестра, художник дает ему совет, как и чем пополнить репертуар оркестра, уже не удовлетворяющегося примитивной аранжировкой народных песен. “Вы начали уже, и очень удачно: “Камаринская” Глинки, — пишет В. В. Андрееву Репин, — а я бы еще напомнил Вам одного, что и составляет главную цель моего письма — Мусоргский! Известны ли Вам его хоры из оперы “Борис Годунов” и “Хованщина”? Я убежден, что в произведениях Мусоргского Вы найдете неисчерпаемый источник широкой русской музыки, будете передавать ее восхитительно и произведете фурор везде, где бы ни появились с этим репертуаром... да Вы лучше меня все это выберете, если познакомитесь с этой действительно русской музыкой”. [Репин рекомендует В. В. Андрееву взять из “Бориса Годунова” хоры: “Ой, не сокол парит в поднебесьи”, “Хор калик перехожих”, величания боярина, хор “Разыгралась сила молодецкая” и др., из “Хованщины” — хор стрельцов, хор раскольников, песню Марфы. Репин добавляет, что в этих двух операх есть песни для одного и двух голосов (К. Самойло. Забытая коллекция. Материалы об оркестре В. В. Андреева. — “Вечерняя Москва” 1945, № 199, от 2 августа).]

Близость в продолжение нескольких десятков лет с выдающимися современниками, горячими поборниками национальной музыкальной школы, сроднила великого художника с русской музыкой. Русские музыканты, их произведения, честь и судьба русского музыкального искусства стали ему дороги и близки. Его письмо к Стасову с Всемирной парижской выставки, где были и его друзья-музыканты — Римский-Корсаков с женой, Глазунов, Н. Лавров — во главе с Беляевым, организовавшим в Париже во время выставки русские концерты, является настоящим отчетом об этих концертах, полным искренней любви и участия к русской музыке.

На первом концерте Репин не смог побывать, но его уже успели огорчить тем, что зала была пуста и концерт прошел без должного отклика. Едва вернувшись со второго концерта, состоявшегося 17/29 июля 1889 г., Репин торопится высказать свои свежие впечатления Стасову. Он отмечает высокие акустические свойства концертного зала Trocadero, в котором оркестр звучал великолепно; отмечает живое, энергичное и рельефное исполнение симфонических произведений под управлением Глазунова; от чуткого уха художника-музыканта не ускользнули детали: “местами, как будто нечисто в отделке”... Репину показалось, что первое произведение, — 2-я симфония Глазунова, — внесло несколько однообразный заунывный тон, может быть этому еще способствовала манера дирижирования Глазунова (“Глазунов дирижировал, как всегда, без огонька и не виртуозен”); но Репин тотчас же успокаивает Стасова, что симфония публике понравилась, Глазунову аплодировали и его вызывали.

Очень понравился Репину концерт для фортепиано Римского-Корсакова, превосходно сыгранный пианистом Н. С. Лавровым. Репин с удовольствием передает Стасову подробности своих наблюдений за публикой, слушавшей концерт: “сидящие около меня какие-то дамы-француженки срывались с восторгами, стучали веерами — я должен был шикать им... справа сидели семьи русских — тоже прозрели и удивились. А внизу какая-то чета французов, из простых, загорелые, скромно одетые, просто замирали от неподдельного восторга”. В инструментовке этого концерта Репин находит много разнообразия и красоты, зато “Пляска скоморохов” ему показалась утомительной в оркестре из-за гармонической сложности... “слишком много дикости и диссонансов”.

С восторгом отзывается Репин об исполнении “Камаринской” Глинки. “Глинка вышел так великолепно, что просто насквозь пробирало, как он разнообразен, богат формами и чувствами и всегда — русский. Так и развернет всю страну перед вами со всеми горестями и радостями и как красиво”. Художник досадует, что два однородных по характеру произведения: “Половецкие пляски” Бородина и “Ночь на Лысой горе” Мусоргского поместили рядом, хотя и отмечает, что Мусоргский прошел превосходно. Еще больше ему обидно за пианиста Лаврова, который устал к концу своего выступления и невыразительно играл фортепианные пьесы Балакирева, Чайковского и Блуменфельда: “А жаль, в первой части он возбудил к себе небывалый энтузиазм публики, а после как будто разочаровал”. [Письмо Репина к Стасову от 17/29 июля 1889 г. — Н. С. Лавров играл мазурку B-dur Балакирева, баркароллу Чайковского и этюд A-dur Блуменфельда.]

В этом письме Репин показывает себя не только человеком глубоко и по-настоящему любящим русскую музыку и близко принимающим к сердцу ее успехи и неудачи, но и хорошо знающим новейшую музыкальную литературу, разбирающимся в ее достоинствах и стилистических особенностях, в письме много тонких критических замечаний, которые местами поражают уже чисто профессиональными суждениями художника о музыке.

* * *

Большую часть своей жизни Репин провел в Петербурге, в кругу петербургских музыкантов, поэтому естественно, что и музыка петербургских композиторов была ему наиболее известна и наиболее близка. Но Репин не мог не полюбить и музыку Чайковского, так непосредственно связанную с русским и украинским народнопесенным языком. Репин слышал ее многократно в Москве — в концертах, в доме Мамонтовых, часто слушал Чайковского на камерных музыкальных собраниях у товарищей-художников, например у Дубовского. Минченков рассказывает: “Один раз Репин приехал к Дубовскому, у которого устраивался в этот день домашний концерт. Играли трио Бетховена и Чайковского. Репин слушал внимательно, большое содержание великих композиторов его, видимо, захватило”. Наконец на музыкальных вечерах у Стасова (а позднее в концертах Петербургского музыкального общества) Репин знакомился с симфоническими произведениями Чайковского. И если симфоническая поэма “Франческа да-Римини” произвела на художника большое впечатление своей яркой описательностью и драматической выразительностью (по словам Б. В. Асафьева, Репин очень любил это произведение, как и оперу “Евгений Онегин”), то 2-я симфония Чайковского, особенно ее финал, благодаря обилию заключенных в ней народных тем и искусной вариационной разработке бытовой украинской песни “Журавель”, — стала одним из наиболее любимых им произведений Чайковского.

Неожиданная смерть Чайковского (25 октября 1893 г.), о которой Репин узнал за границей, глубоко потрясла его. В письме, написанном Репиным на следующий день — 26 октября из Вены, он запрашивает Стасова: “Говорят, Чайковский умер — не верится”. 28 октября письмо к П. И. Вейнбергу он начинает словами: “Какое горе! Чайковского нет более...” Еще через несколько дней — 1 ноября — Репин пишет тому же адресату: “Здесь в кафе de l’Opera я каждый день перечитываю “Новости” о погребении Чайковского”. [Письма к П. И. Вейнбергу от 28 октября и 1 ноября 1893 г., входящие в состав известных репинских “Писем об искусстве”, изданы в “Далеком близком” не полностью; цитируются по автографам, хранящимся в Институте литературы Академии Наук.]

Любовь Репина к музыке Чайковского не ослабевала и в более поздние годы. Как-то в 1913 г., приехав в Москву из Куоккалы, Репин посетил художника М. Ф. Шемякина. Последний рассказывает в своих воспоминаниях о том, с каким огромным вниманием слушал Репин трио Чайковского в исполнении И. В. Гржимали, А. А. Брандукова и А. Н. Корещенко. Репин не шевельнулся, пока не умолкли последние звуки. Он был взволнован музыкой, восхищен ее исполнением: “Такого исполнения я никогда не слыхал”, — восклицал Репин. [М. Шемякин. Некоторые эпизоды из моих встреч с Репиным (см. в разделе “Неизданные воспоминания о Репине”).]


1
 |
 2 | 3 4 | 5 | 6 | 7 | 8


В. Г. Королепко, писатель. 1912 г. [ГТГ]

Н. Б. Нордман-Северова. Сангина. 1901

К. И. Чуковский, писателъ. 1910. Частное собр. в США



 

Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Репин Илья. Сайт художника.