Воспоминания Д.И. Яворницкого

[ВОСПОМИНАНИЯ]

I
 

Об Илье Ефимовиче Репине, как художнике и как уроженце Харьковской губернии, я слыхал еще тогда, когда был студентом Харьковского университета, но видеть его мне в то время не пришлось. После окончания университетского курса я был оставлен при университете в качестве стипендиата для приготовления к профессорскому званию по кафедре русской истории. Предметом своего изучения я взял историю Запорожского казачества. Затем, в течение шести лет, я занимался тем, что несколько раз ездил на пороги Днепра; несколько раз ходил пешком на места бывших запорожских Сечей; производил в разных местах раскопки могил; везде отыскивал столетних дедов, от которых записывал повествования о жизни запорожских казаков. В одном месте, а именно, в селе Тарасовке, Екатеринославского уезда, у 85-летнего священника Котляревского я добыл знаменитое письмо, писанное запорожскими казаками турецкому султану, на толстой синей бумаге, ходившее по рукам в местной семинарии еще в то время, когда Котляревский был в ней учеником.

Возвращаясь после своих разысканий в Харьков, я читал о своих “добутках” [Находка (укр.).] публичные лекции, печатая статьи в местных газетах. Но в конце концов такие “мандрiвки” [Странствования (укр.).] мои поставлены были мне властью в великое прегрешение, и меня отставили от университета.

После этого я покинул Харьков и отправился в Петербург искать счастья в столице. В Петербурге я сразу вступил в “Товариство” помощи бедным студентам, уроженцам Украины. От главарей этого “Товариства” я узнал, что в Петербурге освободилась кафедра истории на женских курсах и что для получения этой кафедры объявлен конкурс. Я выступил на конкурсе при семи столичных конкурентах и получил кафедру, после чего стал преподавать историю в нескольких учебных заведениях. В это время я и познакомился с художником И. Е. Репиным.

Знакомство наше произошло во время так называемых “роковин” Т. Г. Шевченка [Годовщин (укр.).]. “Роковини” устраивались после панихиды в Казанском соборе, в какой-либо общественной зале, например, в зале Павловой. [Репин неоднократно принимал участие в поминках по Т. Г. Шевченко, которые ежегодно устраивались тогда в Петербурге. В частности, имеется документальное свидетельство о том, что художник присутствовал на шевченковских “роковинах” 1893 г. (См. письмо Репина к М. О. Микешину от 27 марта 1893 г. — Не издано; хранится в Русском музее).]

В первое мое посещение “роковин” Илья Ефимович сам подошел ко мне, и мы познакомились. Сидя рядом с ним, я стал расспрашивать его о родине, о родителях, о первых шагах его, как будущего художника.

В разговоре Репин признался мне, что еще несколько лет назад он начал картину, изображающую запорожских казаков, которые, собравшись на раду, пишут турецкому султану ответ на его грозный приказ покориться ему и перестать делать нападения на Крым.

По свободе приходите ко мне, я вам покажу эскиз для будущей картины.

С великою охотою.

В первое же воскресенье после моего знакомства с Репиным я уже был у него. Он сразу ввел меня в свою мастерскую. Я глянул на тот эскиз и сразу, так-таки сразу, и захохотал. Стою и заливаюсь смехом, отойду и хохочу. Стою, стою, отойду от эскиза и снова к нему...

И так несколько раз.

Так беритесь же, дорогой Илья Ефимович, за большую картину!

Давно взялся бы, но для картины мне недостает многого, да кроме того я, признаться, боялся вашей критики.

Да что вы! Я весь и во всякое время к вашим услугам — и сам лично и всеми предметами моей коллекции запорожских древностей.

После этого я стал бывать у Репина каждое воскресенье, а он у меня вечером в субботу, когда у меня собиралась столичная украинская молодежь — художники, певцы, музыканты, артисты. Такие субботники я называл “збiговищами”, каковое название так понравилось моим землякам, что из столицы оно пошло в Полтаву, Харьков и даже Киев.

Картина была начата. [К работе над большим полотном Репин, по всем данным, приступил еще в 1880 г., так что в 1887 г. — в год знакомства с Д. И. Эварницким — “начать картину” он не мог.]

К услугам Репина была вся моя коллекция, которую я перевез из Харькова в Петербург: оружие, жупаны, “сапьянцi” (сафьяновые сапоги), “люльки-носогрiйки”, “люльки-обчiськи”, т. е. люльки товарищеские с чубуками в три аршина длины, которые запорожцы раскуривали, лежа на животах, графин выкопанный с “горiлкою” в могиле на кладбище близ места бывшей Запорожской Сечи, даже череп запорожца, с молодыми, крепкими зубами, выкопанный там же.

Картина писалась не один и не два, даже не три года. Появлялись одна за другой разные фигуры запорожцев, видные, могучие, казалось совсем хороши. Но художник находил, что их надо “немного тронуть кистью”. Тронет, — и перед нами совсем другие типы. Вот уже и вся картина готова. Внизу, в самом углу, с левой стороны, сидит на земле по-турецки пресимпатичный хлопчик, лет 7 — 8; малый джура, т. е. оруженосец, с чубиком на бритой голове, с открытым от смеха ртом, в котором блестят мелкие, густые зубки. [Оканчивая картину, Репин записал эту фигуру. Сохранился этюд 1889 г., изображающий “хлопчика”; позировал для него сын художника — Юра (воспроизведение этюда см. во втором томе монографии И. Грабаря, стр. 80).] Он набивает тютюном трубки для казаков и хохочет, хохочет весь, детским, чистым, милым смехом, улавливая ухом те “гострi приклади”, которыми запорожцы-рыцари угощают турецкого султана: “козолуп, рiзницька собака, кобиляча с...а, нашего бога дурень”. Выше мальчика сидит на обрубке дерева бравый казак с черными, длинными усами с “довгим оселедцем” (чубом) заложенным за ухо. Он положил огромный кулачище на спину казака, сидящего у стола без сорочки. [Вот что сообщил Эварницкий об этом персонаже в 1912 г. в беседе с журналистом: “Налево около стола сидит затылком к зрителю приятель художника и Д. И. Яворницкого — прославленный пьяница-гуляка Б., сидит он без сорочки, в одних штанах. Это потому, что он играл в карты, которые раскиданы по столу, а если у запорожцев играли в карты, то чтоб не было шулерства и некуда было припрятать карты, сбрасывали сорочку (но не штаны, ибо это было бы для “лыцаря” срам и великое бесчестие)”; см. “Як писал Репiн своiх “Запорожцiв”. З оповiдання Д. I. Яворницького. — “Днiпровi хвилi” (Екатеринослав) 1912, № 7, от 5 февраля, стр. 109 — 110.] Это художник Я. Ф. Ционглинский. За Ционглинским стоит молодой красавец с благородными, тонкими чертами лица и как-то “по-панськи” смеется. Это внучатый племянник знаменитого композитора М. И. Глинки. [В черновиках воспоминаний Эварницкого, хранящихся в его семье в Днепропетровске, указано, что Глинка был “женат на дочери профессора А. И. Рубця”. Для этой фигуры Репину позировал также и А. В. Жиркевич; см. записи в его дневнике от 15 и 17 марта 1890 г.] За Глинкою стоит казарлюга, высокий, черный, с лоснящимся, как у негра, лицом и с повязкой на раненном в бою лбу. Это известный в Одессе художник, силач Н. Д. Кузнецов.

За Кузнецовым рыжий, как огонь, кацап Никишка, кучер В. В. Тарновского, с недостающим зубом в верхней челюсти: у щербатого самый ядовитый смех.

За Никишкой выглядывает лицо студента-татарина, которому художник “запозичив” белые, густые, крепкие зубы запорожского черепа, вырытого на кладбище, близ Сечи.

Впереди, правее студента-татарина, возвышается высокая грузная фигура в красном жупане, в барашковой шапке и с саблею сбоку. Это профессор петербургской консерватории А. И. Рубець. [Рядом с фигурой, написанной с А. И. Рубця, стоит худой высокий старик с хмурым лицом в меховой шапке; для этой фигуры Репину позировал артист Ф. И. Стравинский.]

За спиной Рубця стояло такое пузило, с таким выпяченным вперед “черевом”, что, глядя на него, виделось не написанное чрево, а живое, натуральное, будто оно все движется. Но потом это пузило было снято с картины [Голову этого хохочущего запорожца Репин, прежде чем уничтожить ее на картине, скопировал. Вот что пишет Стасов об этой фигуре в статье, посвященной первой персональной выставке Репина: “Признаюсь, из всей картины, из всех ее мужественных глубоких красот, меня всегда более поражали две фигуры”. Первая — это фигура, изображающая Сирко. “Другая фигура стояла с ним рядом, — пишет дальше Стасов. — Этот казак, в красной с золотом шапочке, ...тоже запрокидывал голову назад и хохотал, подняв руку локтем кверху над головой, и обнаружив в открытом рту ряд крепких сверкающих белизной зубов. Этот казак был такое же совершенство, как и предыдущий. Он ни на единую иоту не уступал тому. И однако-же — вот сущее несчастье! — художник рассудил, что он лишний, что он “повторение”, что его не надо в картине — и он стер его вон, заменил его той фигурой во весь рост, спиной к нам, которая стоит в правом углу в длинном белом зипуне. Общее красочное пятно в картине, и так несравненное по красоте, много, очень много выиграло, но той чудной фигуры выразительной и характерной уже более нет, и это громадная потеря. От того казака осталась только копия по грудь, которую Репин написал перед уничтожением всей фигуры по настоятельным просьбам своих друзей и искренних почитателей. Эта копия висит на выставке рядом с самой картиной, направо” (см. В. Стасов. “Вот наши строгие ценители и судьи!” — “Северный вестник” 1892, № 1, стр. 101). — Ныне этюд хранится в Стокгольме, в собрании М. Монсона (воспроизведение см. во втором томе монографии И. Грабаря, стр. 79).] и вместо него поставлена другая фигура, спиной к зрителю, в сером кобеняке, с так называемой “богородицею” на спине, с открытой бритой головой и с чубом, поднятым кверху. Фигура занимает много места, но она какая-то деревянная, безжизненная.

Впереди А. И. Рубця сидит “славетиий кошовий отаман всього запорiзького вiйска” Иван Сирко с демоническим выражением глаз, с люлькой во рту и в шапке, крытой черным сукном и подбитой серым барашком с разрезом спереди. Сирко — непобедимый герой, заклятый враг мусульман. Он часто разгуливал на чайках со своими казаками по Черному морю, не раз “досягал” до самого Царьграда и такого пускал туда дыму, что султану чихалось, точно он понюхал “табаки з тертим склом”. За Сирка на картине сошел очень популярный генерал, острослов и весельчак М. И. Драгомиров.

Далее высовывается вперед типичное лицо бурсака, не вынесшего в старой, теперь уже покойной, бурсе субботних лоз и бежавшего за пороги Днепра. У него ни усов, ни чуприны на голове нет; черные густые волосы “пiдстрижени пiд макiтерку”. [При такой стрижке на голову надевался горшок (макитра) и по нему подстригались волосы.] Это художник П. Д. Мартынович, уроженец Полтавской губернии. [Для фигуры семинариста позировал также Б. А. Градовский, сын известного публициста, “с длинным мефистофельским лицом, огромным носом и губами”; см. записи в дневнике А. В. Жиркевича от 10 марта и 15 августа 1890 г.]

А вот к голове Мартыновича прислонил свою голову казак в высокой черной шапке, наподобие той, что носил гетман Сагайдачный. Он худощав, лицо довольно поношено, смотрит угрюмо; он как-то мало реагирует на те эпитеты, которые “прикладае товариство” турецкому султану. Это В. В. Тарновский, известный коллекционер казацко-украинских древностей, обладатель прекрасной Каченовки, Черниговской губернии, в которой бывали Гоголь, Шевченко, Костомаров, Глинка и сам Репин.

Рядом с Тарновским — дiдок с усами, низко “пiдчекриженними”, сухощавый, сморщенный, совершенно без зубов и с таким широко раскрытым ртом, что в него можно тачкою въехать. В такой рот дiдок направляет люльку, какой при случае можно и череп растрощить. Он весь, с ног до головы, заливается смехом. От такого смеха у него и глаза совсем закрылись. Он написан на пристани возле города Александровска, теперешнего Запорожья.

Картина еще не была окончена, как вдруг ко мне явился Репин. Помню, это было перед Рождеством. Стояли холода.

А я к вам!

А что случилось?

Едем ко мне! Я хочу вас посадить на картине за писаря.

Илья Ефимович, я не люблю выставлять себя нигде напоказ.

Ну нет! Я от вас не отстану! Кому же быть писарем, как не вам?

Я долго упирался, но под конец согласился и мы поехали вместе. Мастерская Ильи Ефимовича в то время была на четвертом этаже, под стеклянной крышей. Когда мы вошли в мастерскую, Илья Ефимович посмотрел на меня и сказал:

Что это вы так мрачно выглядите?

По дороге промерз.

Тогда он вышел в соседнюю комнату, вынес оттуда какой-то иллюстрированный журнал с карикатурами и бросил его на стол передо мною. Я взглянул на какую-то карикатуру и улыбнулся.

Стой, стой! Вот этот-то взгляд мне и нужен!

Не прошло и часа, как на картине я уже сидел у стола — за писаря... [Один из вопросов, посланных Сергеем Эрнстом в 1925 г. И. Е. Репину, гласил: “Кто позировал для главных персонажей “Запорожцев”?” Престарелый художник мог вспомнить лишь следующих лиц: “Для “Запорожцев” позировали: профессор-историк Харьковского университета Д. И. Яворницкий (для писаря), В. В. Тарновский (для судьи), для есаула артист Стравинский”.] Но на картине оставалось еще одно свободное место — у стола, против писаря.

На это место нужно было посадить особу лицом к писарю, а спиной и затылком к публике. Нужно же выбрать затылок не абы какой.

Вы знаете, кто может быть пригоден для такого места?

А кто?

Георгий Петрович Алексеев. Когда он был у вас, — вы помните? — так я к нему хорошо присмотрелся. Сам низкий, плотный, голова большая, лысая, а затылок такой, что нужны века, чтобы создать такой затылок. Попросите его, чтобы он позволил мне зарисовать его спину и затылок.

Георгий Петрович Алексеев, бывший екатеринославский губернский предводитель дворянства, любитель старины, летом обычно жил в своем имении в Екатеринославской губернии, а зимой — в Петербурге и бывал часто у меня, а я у него. [Г. П. Алексеев — известный нумизмат и владелец богатейшей коллекции предметов казацкой старины; в своем имении, в Котовке, он производил археологические раскопки. Состоял в чине обер-гофмейстера царского двора.]

Когда вы увидите Алексеева?

Могу хоть и завтра.

Так пожалуйста! Я готов написать ему бесплатно его портрет, лишь бы он позволил мне зарисовать для картины его затылок.

Я попрощался с Ильей Ефимовичем и уехал к себе на Сергиевскую. На Сергиевской же улице, близ меня, жил с семьей и Алексеев.

Когда я на следующий день сказал Алексееву о просьбе Репина, он наотрез отказал:

Что это, на посмешку будущему поколению? Нет!

Я поспешил увидеться с Репиным и сообщить ему об этом ответе. Он все-таки настаивал, чтобы я упросил Алексеева.

Да устройте как-нибудь! Неужели вы, при вашей находчивости, не придумаете, как это сделать?

Ага, разве вот как: соблазнить его древними монетами. Я сделаю так, что Георгий Петрович пригласит нас к себе на завтрак. После завтрака мы пойдем втроем в кабинет, я вытащу из кармана несколько древних монет и мы начнем их рассматривать в лупу, а вы сядьте за спиной и тихонько занесите в свою книжечку его трехэтажный затылок бесплатно.

Так мы и сделали.

Из квартиры Алексеева мы вышли вместе.

Скажите, из какой фамилии супруга Георгия Петровича?

Она француженка, урожденная графиня Ла-Героньер, даже состоит в родстве с императорской фамилией Наполеона.

Ведь вот же: какой интерес представляет для нее то, чем занимается ее муж? Там старая, битая посуда, полуистертая медная монета или каменная печатка? А вы смотрите, с каким вниманием и любовью она относится к тому, что интересует ее мужа.

Мы попрощались и разошлись.

Молва о том, что Репин пишет картину “Запорожцы, сочиняющие письмо к турецкому султану”, дошла до Москвы. По личным своим делам из Москвы в Петербург приехал известный историк Д. И. Иловайский, и между прочим зашел ко мне порасспросить кое-что о днепровских порогах.

У нас в Москве говорят, что Репин пишет большую картину “Запорожцы” при ваших указаниях, как историка Запорожья. Очень хотелось бы посмотреть. Говорят, уж очень хороша.

Так за чем же дело стало? Я дам вам адрес его, а вы и посмотрите картину.

Да я с ним незнаком.

Вот еще какая беда! Он человек простой. Ну, да пожалуй, поедемте к нему вместе. Кстати, я уже давно у него не был.

Мы отправились.

Когда я вошел в мастерскую и взглянул на картину, то первое, что я на ней заметил, это отсутствие того хлопчика, который прежде сидел внизу картины и готовил казакам люльки. Я тихо сказал об этом Иловайскому и выразил свое сожаление.

Ну, знаете, неделикатно нам делать указания художнику. Это его дело, — ответил мне также тихо Иловайский.

После этого Репин еще не раз “трогал кистью”, как он выражался, то одну, то другую фигуру на картине. [По этому поводу художник И. С. Куликов, ученик Репина, сохранил любопытное свидетельство В. В. Матэ, выполнявшего гравюру с “Запорожцев”: “Картина “Запорожцы” писалась долго и не на одном холсте и в разных вариантах. Гравер Матэ рассказывал, что когда он работал гравюру с нее, то приходилось часто изменять награвированное, так как Илья Ефимович непрерывно переделывал написанное. “Сегодня награвируешь, а завтра, смотришь, все это переписано в картине”. Работал подолгу, не отрываясь от холста, и морил себя голодом”. — Из неизданных воспоминаний И. С. Куликова о Репине, хранящихся в Доме-музее И. С. Куликова в Муроме.]

Кроме главной большой картины, Репин одновременно писал и вариант несколько меньшего размера. На варианте нету многих фигур, имеющихся на самой картине, но зато есть другие типы. Писарь на варианте тот же, но он уже довольно пожилой, пишет в “окулярах” (очках), у него одно гусиное перо в руке, а другое, про запас, за правым ухом. Без сорочки сидит не один казак, а двое, из коих у того, что сидит у стола, под рукой видна кобза, на поясе, кроме сорочки, висит ложка, а в руке большая люлька. Отсутствуют фигуры казаков: того, что стоит на картине в кобеняке, спиной к зрителю; нет также кошевого Сирка, казака с повязкою на лбу (Кузнецова), казака бурсака (Мартыновича). Казак в шапке Сагайдачного (Тарновский) на варианте написан выразительнее того, что на картине: он сидит с открытой головой, лысый, глаза “пильно” [Внимательно (укр.).] направлены к столу, он весь проникнут вниманием. Тут про него можно сказать так, как говорит давняя казацкая дума про Ноя: “Рече Господь святим духом, а Ной слухав своїм вухом”. На варианте слева первым сидит красивый казак-татарин с прекрасными зубами (написанными с запорожского черепа).

День 26 октября 1892 г. был одним из счастливых дней для Репина. Я был в то время в Царском Селе, куда Репин написал мне следующее: “Дорогой Дмитрий Иванович! “Запорожцев” моих третьего дня купил царь. Ура! 1892 г. 26 октября”. [Среди писем Репина к Эварницкому, находящихся в Третьяковской галерее, сохранился оригинал этой записки. Вот как в действительности выглядит ее подлинный текст, произвольна препарированный Эварницким в его воспоминаниях (дата записки, неточно им указанная, устанавливается нами по почтовому штемпелю):

[6 января 1892 г.]

Дорогой Дмитрий Иванович,

Склад фотографий и большой выбор у Кавоса, Спб., Кирочная 18, дом Кавоса (Евгений Цезаревич). Там разных размеров имеется выберите. К нему удобнее по вечерам, днем он на службе.

Ваш И. Репин.

Запорожцев” моих третьего дня купил царь. Ура!

Речь в записке идет о фотографиях с картины “Запорожцы”, которую Репин впервые демонстрировал на своей первой персональной выставке в ноябре 1891 г.]

1 | 234 | 5


М. А. Балакирев.

И. Е. Репин. Портрет Нади и Веры Репиних (1877 г.).

Э. Ф. Направник.



 

Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Репин Илья. Сайт художника.