Диалог с Репиным

1 | 234 | 5

II
 

Когда я из Царского Села приехал в Петербург и явился к Репину, то узнал от него, что картина была куплена за 35000 руб. [Теперь картина находится в Русском музее в Ленинграде, а вариант ее — в Харьковской картинной галерее.] Тут же Репин совершенно неожиданно для меня предложил мне в подарок тот первый эскиз будущей картины “Запорожцы”, который я увидел у него в первое мое посещение — в благодарность за мои услуги, оказанные ему, по его словам, во время работы над картиной. [Когда картина “Запорожцы, пишущие письмо турецкому султану” появилась на репинской персональной выставке 1891 г., Репин, желая пояснить сюжет ее, сделал к названию картины в каталоге такую ссылку: “С подробностями истории можно ознакомиться по книге Д. И. Эварницкого “Очерки по истории запорожских казаков и Новороссийского края” — [глава] “Замечательная страница в истории запорожских казаков”.]

Спустя два-три дня после того я случайно встретился с художником М. О. Микешиным и похвалился ему подарком Репина.

А вы эскиз взяли?

Нет еще, пока не взял.

Берите сейчас, а то обманет, не даст.

Да что вы? Этого быть не может. [Судя по сохранившемуся письму Репина к П. М. Третьякову, эскиз “Запорожцев” был им подарен Эварницкому в 1887 г., а не в 1892 г.]

Работая над картиной “Запорожцы”, Репин часто откладывал ее и брался за другие. Однажды, когда я зашел к нему, то увидел в его мастерской картину “Николай Чудотворец останавливает казнь невинно осужденных”. В палаче я узнал одесского художника Кузнецова, а в осужденном, стоящем впереди всех на коленях, харьковского художника Блинчикова.

Кто это вам внушил писать такую картину?

А вы знаете женский Николаевский монастырь в селе Стрелечьем, Харьковского уезда?

Даже и был в нем.

Так вот, там монахиней моя двоюродная сестра. Я как-то поехал навестить ее, а игуменья, узнав о том, и подошла ко мне: “Напишите, дорогой наш земляк, нам маленькую иконку нашего патрона, святителя Николая Чудотворца!” Я ей пообещал, а приехав в Петербург, вместо иконы написал целую картину. Да эту картину уже купил на выставке царь, а я ее взял в мастерскую на время, чтобы еще немного пройтись по ней кистью.

А как же теперь вот разделаетесь с игуменьей?

Напишу другую картину; кстати исправлю то, в чем меня упрекали критики.

А в чем они вас упрекали?

В том, что у меня Николай берет голыми руками острие меча, а натуральнее было бы, если бы он схватил меч за рукоять.


В то время, когда Репин работал над “Николаем Чудотворцем”, я приготовлял к печати мою первую большую работу “Запорожье в остатках старины”. Книга имела выйти с иллюстрациями. Среди иллюстраций должны были быть копии с портретов двух братьев запорожцев, Якова и Ивана Шиянов; копии я снял с портретов, висевших в соборе в городе Никополе. [В “Истории запорожских казаков” (т. I, 1892, стр. 283) Эварницкий пишет, что указанные портреты хранятся в Одесском музее: “Портреты... двух незначных запорожцев Ивана и Якова Шиянов, писанные масляными красками почти во весь рост с натуры, находятся... в Одесском публичном музее древностей; здесь представлены запорожцы с открытыми головами, с шапками, или под мышкой, или в руке, в красных кафтанах, шелковых штофных с узорами черкесках, широких красного шелка поясах и сафьяновых красных или желтых сапогах”.] С теми копиями я отправился к Репину с намерением, чтобы он мне их освежил. Он, конечно, исполнил мою просьбу с удовольствием и сам добавил два эскиза запорожцев, набросав их тут же на моих глазах. Когда моя книга вышла из печати, оба репинские наброска запорожцев купил у меня гр. А. А. Бобринский. [Книга “Запорожье в остатках старины и преданиях народа” вышла в свет в двух томах в 1888 г. (П., изд. Л. Ф. Пантелеева). Здесь было воспроизведено девять рисунков Репина. Вот их перечень: “Ангел из церкви с. Грушевки”; “Запорожская кобза”; “Запорожские баклажки, собрания Я. П. Новицкого и И. Е. Репина”; “Ружье, кинжал и сабля”; “Сволок и лутки запорожского куреня”; “Запорожец Иван Шиян”; “Запорожец Яков Шиян” и два рисунка “Запорожское платье” (на первом подпись и дата: “И. Репин. 1887 г.”). Через 28 лет Репин разрешил перепечатать четыре рисунка из этого издания в “Иллюстрированном полном собрании сочинений Н. В. Гоголя”, под редакцией А. Грузинского. П., изд. “Печатник”. 1913, т. VII. стр. 69, 88, 89 и 251.]

Когда Петербургское украинское товарищество узнало о близости моей к Репину, то решило просить его через меня, чтобы он написал портрет Т. Г. Шевченко для помещения его в хатке, что стоит возле могилы поэта, конечно, не безвозмездно, но и не за очень высокую плату. Я поговорил с Репиным, и он назначил всего лишь 200 рублей.

В Петербурге в то время жил художник Г. Н. Честаховский, который знал поэта лично, имел у себя шкатулку с граверными инструментами, которыми работал Шевченко, сохранял прядь волос с головы покойника, отрезавши ее в то время, когда умерший уже лежал в “трунi”. Честаховский знал, каков был из себя Шевченко, какого цвета были у него глаза... Наконец, тот же Честаховский сопровождал гроб поэта из Петербурга до “Чернечоi гори”, Киевской губернии, где прах поэта и ныне покоится. Обо всем этом подробно было доложено Репину. 7 апреля 1888 г. Репин написал мне: “Портрет Т. Г. Шевченко у меня почти готов. Приезжайте посмотреть”.

Я поехал. Мы вошли в мастерскую и подошли к портрету.

Писать портрет и не иметь перед собой живой модели — это просто нелепость. Это ремесло ниже ремесла сапожника. Сапожник снимает мерку для сапога с живого человека, а по ней уже мастерит сапог, а тут вот как: “какой у него был нос? — Большой с шишкой на конце. — Есть! Какие глаза? — Черные, быстрые. — Есть! Какие волосы? — Рыжеватые с отливом. Да разве это будет портрет? А где же душа того, кого ты взялся изобразить? То неуловимое в глазах, в игре лица, в движениях мускулов, которые присущи живому человеку? Чтобы написать настоящий портрет человека, надо в нем уловить все те особенности, которые он и сам не замечает в себе. Даже писать портреты со снимков, а не со слов других — это сущая пагуба для самого художника.

Бывая часто у Репина, я часто же видел его и у себя по субботам на “збiговищах”. В одну из суббот он явился ко мне как раз в то время, когда у меня были, кроме обычных друзей, еще и приехавшие в столицу украинские артисты — М. Л. Кропивницкий, Н. К. Садовский, П. К. Саксаганский, М. К. Заньковецкая, А. П. Затыркевич и др. [“Малороссийская труппа М. Л. Кропивницкого”, в состав которой входили лучшие силы тогдашнего украинского театра, в первый раз гастролировала в Петербурге во время зимнего сезона 1886/87 г. Спектакли эти вызвали настоящий фурор. Один из младших участников труппы, П. К. Саксаганский, впоследствии народный артист УССР, рассказывая о своем пребывании вместе с труппой в Петербурге, вспоминал: “Свободное время я проводил у Д. И. Эварницкого, жившего тогда на Мытной пристани” (см. П. Саксаганский. Из прошлого украинского театра. М., изд. “Искусство”, 1933, стр. 38). Зимний сезон 1887/88 г. труппа в том же составе выступала в Москве в театре “Парадиз”, затем переехала в Петербург, где, однако, на этот раз ее гастроли (в зале Демут, на Мойке) продолжались недолго, — с 25 ноября 1887 г. по 6 января 1888 г. “Больше нам не позволили играть, — вспоминает тот же Саксаганский. — Грессер [градоначальник] запретил нам оставаться дольше, дабы не было конкуренции [с украинской труппой М. П. Старицкого]” (там же, стр. 45). Вслед за тем “Труппа Кропивницкого” распалась, и в начале 1890-х гг. в Петербург приезжала уже “Труппа Саксаганского”, в несколько ином составе чем “Труппа Кропивницкого”. — О тогдашних гастролях украинских актеров в Петербурге см. также М. Садовський. Моi театральнi згадки. Киев, 1930, стр. 18 и сл.

В неизданной переписке Репина и в письмах его друзей нам удалось разыскать сведения о посещениях художником гастролей украинских артистов в Петербурге лишь за период 1891 г. О встрече с Репиным 23 декабря 1891 г. в Панаевском театре на бенефисе М. К. Заньковецкой, В. А. Кузминская писала на следующий день Т. Л. Толстой: “В антракте к нам пришел Репин и А. А. Стахович. Репину я страшно обрадовалась... Он был в ложе со своими детьми, с дочерью и мальчиком и показал нам их издали” (письмо не издано; хранится в Музее Л. Н. Толстого). 30 декабря Репин писал Стасову: “Мы торопимся в театр (Заньковецкую “Лимеривну” смотреть)” (письмо не издано; хранится в Институте литературы Академии Наук). На следующий день Репин делился своими впечатлениями об этом спектакле с Т. Л. Толстой: “Заньковецкая в хохлацких драмах хоть и с доморощенным искусством, но как берет за живое!” (письмо от 31 декабря 1891 г. — Не издано; хранится в Музее Л. И. Толстого).] Из завсегдатаев были: художник Панас Сластьон, прекрасно игравший на кобзе, и художник Хома Бондаренко, “спiвець пiсень i танцюра”. Недостатка в яствах и питиях не было. Когда кончился ужин, мой любий кобзарь взял в руки кобзу, сел по-турецки прямо на пол и запел, под аккомпанемент кобзы, тихим, задушевным голосом старинную казацкую думу “Плач бiдних невольникiв в тяжкiй турецькiй неволi”. Страшный вопль несчастных невольников, прикованных на всю жизнь цепями к бортам турецкой галеры — каторги, вопль всегда полуголодных, полунагих, избиваемых по обнаженной спине до крови длинною, жгучею лозою — таволгою, вопль людей, поднимающих свои слабые руки к небу и взывающих о вызволении их из турецкой земли — эта дума глубоко “вразила” сердца слушателей и вызвала из их очей горячие, непритворные слезы. Не одну слезу уронил и Репин.

Кобзарю, любий, дорогий кобзарю, а ну змахни з наших очей сльози, щоб ми ударили лихом об землю, ушкварь нам веселоi!

И кобзарь “ушкварив” гопака. Такого гопака, что всех как будто жаром обожгло!

Тут как выпорхнет на середину залы Заньковецкая, а вслед за нею Садовский! Обутая в “червонi черевички”, одетая в нарядную цветистую плахту, она, легкая и грациозная, точно летала по воздуху, как мотылек, и, казалось, не касалась вовсе ногами пола. А за нею Садовский. “А як же вiн пляше, бicoвої вдачи казак!” То повернется одним боком к танцорке, то другим и тут и “скоком и боком, вихилясом та викрутасом, ще и навприсядки”. А кобзарь, играя, еще и словами жару поддает: “Подивися, дiвчино, який я моторний, подивись, оглянься, який я удався!”

И вдруг на диво всем внезапно срывается с места Илья Ефимович, бросается на середину залы и пускается в пляс! И как пошел, как пошел “викозулювати” ногами, так “куди там”! Кудри у него разлетаются во все стороны, а ноги у него! То стукнет по полу носком сапога, приударит каблуком так, что вся посуда задребезжит на столе; то мелкою и ровною “дрiбушкою” по полу от одной стены до другой вперед, а потом такою же “дрiбушкою”, не поворачивая лица, назад. И после всего того вдруг опустился на диван, сел и сидит, как будто и не он! Гром аплодисментов — награда плясуну. [В конце 1891 г. М. К. Заньковецкая выступила в Петербурге на русской сцене в пьесе А. С. Суворина “Татьяна Репина”. Это совпало с открытием репинской персональной выставки, на которой впервые демонстрировались “Запорожцы”. В одном из тогдашних журналов отмечалось, что “оба эти факта — в своем роде события, которых многие ждали с нетерпением” и под видом установления “точек соприкосновения ... между художником Ильей Репиным и актрисой Татьяной Репиной” подвергались осуждению картина “Запорожцы” и выступление М. К. Заньковецкой. См. “Заметки”. — “Неделя” 1891, № 52, от 29 декабря, стр. 1706 — 1708. Статья эта вызвала на страницах “Нового времени” ответ А. С. Суворина, озаглавленный “О “Неделе”, о г. Репине и о г-же Заньковецкой”; в этой статье Суворин, в частности, писал: “Художник Репин написал картину, где “типы превосходны, выражения лиц схвачены и переданы удивительно, но картины нет следа”. Почему? Репин не понял, якобы, Запорожья... Репин самый большой художник настоящих дней, огромный талант, полный выразитель русской живописи с ее достоинствами и недостатками, художник во цвете сил, которые приходят в полное равновесие и дают возможность ожидать созданий крупнейших в русской живописи, ибо он победил все то, что нужно художнику для полной свободы полета своего таланта: силу красок, необыкновенную технику, выразительность, познание души человеческой, как она выражается в живописи, с ее малейшими оттенками горя, радости, торжества, смеха, жестокости”. Ср. А. Суворин. Хохлы и хохлушки. П., 1907, стр. 102. — В этой книге перепечатаны статьи и рецензии Суворина, написанные им в 1886 — 1893 гг. по поводу гастролей украинских актеров в Петербурге и приведены портреты этих актеров.]

А вот выступает на середину “танцюра” Хома Бондаренко.

Батьку кошовий; дозволь скинуть с себе жупан!

Гуляй, душа, без кунтуша!

Хома снимает с себя жупан и в одной сорочке начинает танцевать. Танцует долго, не спеша; скорее топчется, долго топчется по полу, поворачиваясь в разные стороны и пришлепывая по полу “чобiтьми”.

Як же ви погано танцюете! — кричит ему Репин.

Еге, хоч погано, так довго! — кричит ему Хома в ответ и всех приводит в восторг.

На этом “збiговищi” Репину очень понравилась бойкая, живая, остроумная артистка, выступавшая на комических ролях, — Гандзя Затыркевич, которую он потом посещал и много лет спустя вспомнил в одном письме, писанном ко мне.

На другой день после “збiговища” Репин прислал мне письмо, где выражал сожаление, что вчера ему не пришло в голову пригласить всю компанию к себе: боялся, что к нему могли бы и не пойти, а он “був би дуже рад”.

Спустя некоторое время я отправился к Репину узнать, окончил ли он портрет Шевченка. По дороге совершенно неожиданно встретил я давнего своего приятеля, архитектора и вместе с тем украинского поэта, Н. Г. Филянского, приехавшего из Москвы. Узнав, что я иду к Репину по поводу портрета Шевченка, он просил меня взять и его с собой. Мы зашли к Репину, и я представил ему Филянского. Попали к вечернему чаю. Репин показал нам портрет, провел нас по всем комнатам своей квартиры и показал несколько этюдов к разным картинам. Выйдя от Репина, мы остановились и обменялись мыслями. Ни на Филянского, ни на меня портрет не произвел особого впечатления; сразу было видно, что он писан не с живой модели, а по воспоминаниям знавших покойного. [Выше Эварницкий цитирует письмо Репина от 7 апреля 1888 г., в котором говорится о том, что портрет Шевченко “почти готов”. На самом портрете Репин проставил дату: “1888. IV”. Наконец, существует записка Репина к другу Шевченко В. М. Лазаревскому, свидетельствующая о том, что к маю 1889 г. портрет не только был полностью завершен, но и находился уже вне мастерской художника (записка не издана; хранится в Центральном литературном архиве):

11 мая [18]89.

Милостивый государь Василий Матвеевич.

Благоволите отпустить портрет Т. Г. Шевченко с подателем сей записки. С совершенным почтением честь имею быть Вашим покорным слугою

И. Репин.

Екатерингофский пр., д. № 26, кв. 5.

Таким образом, мемуарист ошибочно указывает, будто Репин окончил работу над этим портретом во время пребывания в Петербурге Н. Г. Филянского; Н. Г. Филянскому было тогда всего 15 лет (год его рождения — 1873 г.). Филянский учился в Московском университете в начале 1890-х гг., а поэтом и архитектором стал он лишь к концу десятилетия. Посещение Репина Эварницким и Филянским, по всем данным, нужно датировать концом 1890-х гг.]

Когда Репин окончил портрет Шевченка, я сообщил о том Украинскому товариществу. Решено было, во избежание всяких случайностей, подлинник портрета оставить на сохранение в столице, в Публичной библиотеке, а копию с него отослать в ту хатку, что стоит возле могилы поэта. [Ныне портрет Т. Г. Шевченко работы Репина хранится в Литературно-художественном музее Т. Г. Шевченко в Киеве.]
 

1 | 234 | 5


С. А. Маринич, художник

Чугуевец Жарков.

В. Д. Шевцова, теша Репина. Мокрый соус. 1865. ГРМ



 

Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Репин Илья. Сайт художника.