Д.И. ЯВОРНИЦКИЙ

1 | 2 | 3 | 4 | 5

IV
 

После того мне не пришлось видеть Репина целых три года. А случилось это вот почему. Когда я вернулся из Киева в Петербург, то нашел у себя официальный пакет, в котором сообщалось, что я лишен права преподавания русской истории во всех, без исключения, и где бы то ни было, учебных заведениях. За что — в пакете сказано не было, но на конверте было написано: “Совершенно секретно”. Мне ничего не оставалось делать, как выехать из Петербурга. Мои добрые друзья подали мне совет перейти на службу в военное ведомство, в котором еще живы были либеральные традиции эпохи Милютина. Военное министерство уже приняло под свое крыло немало изгоев, подобных мне. Я подал заявление, кому надлежало, и вскоре выехал из Петербурга в Среднюю Азию.

Проживая то в Ташкенте, то в Самарканде, то в Ашхабаде, я выезжал оттуда в разные места Туркестанского и Закаспийского края, делал раскопки, собирал всякого рода древности, напечатал даже книгу: “Путеводитель по Средней Азии”. Пробыв назначенный трехлетний срок, я перевелся из Средней Азии в Варшаву для занятий в архиве “Коронного Скарбу”. Прибыв в Москву, я сделал доклад о моих работах в Средней Азии Московскому археологическому обществу, после чего направился в Петербург.

По приезде я прежде всего показался Илье Ефимовичу Репину. Он жил тогда в здании Академии художеств. Пошли взаимные расспросы: как? что? откуда? куда?

Как ваши дети, дорогой Илья Ефимович?

Да дочери мои так: старшая, Вера, до сих пор в девицах, младшие, Надя и Таня, вышли замуж.

А Юрко?

Юрко не мог одолеть языков в школе. Очень старался, даже заболел мальчик; тогда я взял из реального училища, повез за границу его, поездил с ним по чужим краям и мальчик после того окреп.

Что же он делает теперь?

Малюет.

А талант до “малювання” имеется?

Таланта нет, но хлеб будет есть.

В Петербурге я в этот раз оставался недолго и поспешил в Варшаву для занятий в польском архиве “Skarby Koronnego”, в котором надеялся найти дела, относящиеся к истории запорожских казаков. Этот архив тем более манил меня к себе, что его материалами не пользовались ни Костомаров, ни Соловьев. К тому же в Варшаве я решил приступить к экзамену на степень магистра русской истории. Не имея под руками надлежащих пособий, я не раз ездил в Петербург и там, в Публичной библиотеке, находил то, что было мне необходимо для моих занятий.

В одну из таких моих поездок в Петербург мои друзья решили “пошанувати вечерею” меня.

В ресторан “Большой медведь” на Большой Морской собрались: Репин, Ц. А. Билиловский, Солодило, Бабченко, Панас Сластьон, Бондаренко. На “вечерi” и пили, и ели, и на кобзе играли.


Под конец “вечерi” я поднялся с места, “щиро и горячо подякував за ту пошану”, какую мне оказало все “товариство”, а Илье Ефимовичу особо сказал такое слово.

Любый и дорогой, Илья Ефимович! Вы оказали великую честь нашим предкам, запорожским казакам, а вместе с ними и нам, тем, что изобразили их на прекрасной картине “Запорожцы”. Кто нас знал до вашей картины? Мы были до того — вот, при земле, а теперь мы стали — вот, выше головы! Низко кланяюсь вам и “щиро дякую”!.. Теперь я хочу предложить вам новую тему для новой картины, более широкого размера и более глубокого значения: Раду или Совет шведского короля Карла XII, гетмана малорусского казачества Ивана Мазепы, кошового атамана Кости Гордиенко, близ славного местечка Диканьки, о том, как победить русского царя Петра, снять с головы его царскую корону, надеть ее на голову шведского короля, поделить Россию между Швецией и Польшей, а Украину сделать совершенно независимой. И все верили тогда, что царю Петру уже не быть русским царем. Карл XII, этот рыцарь без страха и упрека, славный воитель, распоряжавшийся в то время во всей Европе, как в своей собственной вотчине; гетман Мазепа, господаревавший на Украине больше двадцати лет и располагавший всеми толками ее; кошевой атаман Гордиенко, всей душой ненавидевший Петра и готовый биться с ним и землей и водой; польский король Станислав I, возведенный на престол Карлом XII, хотя лично не принимавший участия в Раде, но предоставивший все средства для борьбы с Петром, — вот какие противники выступали против русского царя. И кто же мог сомневаться в победе их над Петром? Но битва под Полтавой в прах повергла все планы врагов царя Петра. Польша была унижена, а Станислав перестал быть королем. Сама Швеция из перводержавного государства низведена была на степень третьедержавного. Вместо того выросла мощная, несокрушимая Российская держава. Тут для художника-психолога, для художника-мыслителя, для художника-колориста сколько характеров, типов, уборов! На такой многозначительный момент в истории Украины и Запорожья никто из художников не обратил внимания, и было бы желательно, чтобы на него обратили внимание вы, дорогой и высокочтимый Илья Ефимович!

Репин, выслушав мое слово, внезапно вскочил со своего места, стал в позу, тряхнул кудрями и сказал:

Дмитрий Иванович! Я вижу, что вы, поживши в Варшаве, ополячились, окатоличились, возлюбили польских панов, а вместе с ними такого, в сущности своей, поляка, как Мазепу, такого ненавистного мне человека. Писать Мазепу я не буду. Я напишу гетмана Хмельницкого. Он разгромил всю Польшу, загнал все лядское панство в куток, а потом победоносно въезжает в Золотые ворота в Киев, а тут стоят на коленях польские паны и... “падам до ног! падам до ног!” А Хмельницкий, бросив гордый взгляд на подлое польское панство, высоко поднял свою булаву, “повагом” двинулся вперед и осадил своего коня на Златоверхой площади, где теперь высится прекрасный памятник ему. Вот кого я напишу, а не Мазепу! Польши панской я не люблю! Я счастлив, что родился в “хамской” семье, я сам “хам” и мне до души “хам”-народ!

Дорогой Илья Ефимович! Вы сейчас обвинили меня в том, что я, поживши в Варшаве, и ополячился, и окатоличился, и возлюбил польское панство, а купно с ним и противного вам Мазепу. Но кто же из присутствующих здесь в самом деле поверит всему сказанному вами? Если бы вы сказали, что идя сюда видели пса с пятью лапами вместо четырех, то может быть кто-нибудь и поверил вам. И польское панство, и польская вера, и гетман Мазепа — все они для меня чужды и ничего они мне не говорят. Указывая на Мазепу, я не заставлял вас любить его. Разве французский историк Шампаньи, нарисовавший такими яркими красками кровопийцу Нерона, любит этого “людожора”? Разве Костомаров, который изобразил царя Ивана Грозного, тоже любил его?

Чтобы остановить меня, один из компании, сидевший рядом со мной, тихо шепнул мне на ухо: “Нехай що хоче, то й пише, аби тiльки наше, а не чуже”. [Очевидно, под влиянием этого спора с Эварницким и переписки с ним по поводу нового сюжета из украинской старины Репин тогда же принялся за эскиз картины из эпохи Богдана Хмельницкого. Называя в записи дневника от 16 сентября 1893 г. работы Репина, находившиеся в его мастерской, А. В. Жиркевич отмечает: “На камине, просто на замазке, набросан целый этюд из жизни Запорожья (кажется, Богдан Хмельницкий, объявляющий охрану христианской религии)”. — Судьба этого эскиза неизвестна. По-видимому, Репин не завершил его.]

Вечеря наша кончилась пением казацких песен и дум под аккомпанемент кобзы.


Поработавши несколько времени в Публичной библиотеке, я уехал из Петербурга и снова вернулся в Варшаву. Из Варшавы я написал Репину, чтобы он все-таки подумал о той теме, которую я предлагал ему для картины. На мое письмо Репин ответил мне.

14 апреля 1896 г.

Дорогой Дмитрий Иванович.

Еще на обеде Вашем с земляками мне стало невыносимо грустно, когда Вы стали восхвалять сюжет, о котором пишете теперь в Вашем письме. Я не понимаю смысла и значения этого сюжета теперь; да и тогда он мне также противен [был] и достоин только отрицательного отношения к нему. Панская Польша мне ненавистна, а Мазепа — это самый типичный пройдоха, пан поляк, готовый на все для своей наживы и своего польского гонора.

Нет, я русский человек и кривить душой не могу. Я люблю запорожцев, как правдивых рыцарей, умевших постоять за свою свободу, за угнетенный народ, имевших силу свергнуть навсегда гнусное польское панство и шляхту. Я люблю поляков за их культурность теперь. Но восстановления безмозглого панства, потворство их возмутительному забиванию народа до быдла, когда бы то ни начиналось!.. Да что об этом... Я ума не приложу, что Вы находите значительного в промахнувшихся предателях, в измене, в вероломстве?!

Неужели можно серьезно думать хоть одну минуту о былой возможности прочного союза Гетманщины со Швецией? Или опять надеяться было на любезное заигрывание и интригу уже разбитой, проигравшейся, прокутившейся Польши, что она будет надежной защитой Малороссии?! Нет, большинство было право, что с Москвой ему будет надежнее. И теперь еще самое большое несчастье поляков в их холопстве перед Европой казовыми колерками и в отуманивающем их католицизме.

Мне кажется, живя в Варшаве, Вы поддались влиянию польщизны. Простите, при всей любви и уважении к Вам, я не могу ничем поддержать Вас в этой ошибочной, на мой взгляд, тенденции.

Искренне уважающий и любящий Вас И. Репин.

* * *

Покончив вполне благополучно все мои дела в Варшаве, я оттуда переехал в Москву, где, с позволения попечителя учебного округа, стал читать в университете курс истории Малой России и Запорожья.

Но и из Москвы так же, как и из Варшавы, мне не раз приходилось ездить в Петербург, куда меня влекли богатейшие сокровища Публичной библиотеки. И каждый раз хотелось поскорее достать то, что нужно, и возвращаться домой.

Художественным отделом заведовал в библиотеке В. В. Стасов, фигура весьма значительная, широко образованная, стойкая, воинственная, страстная.

Спустя несколько времени по переезде моем в Москву, мне нужно было “сбегать” в Петербург и побывать там в Публичной библиотеке. Я поднялся наверх и послал свою карточку В. В. Стасову. Стасов быстро вышел в коридор, и ввел меня в свое отделение:

Вы откуда?

Из Москвы.

Когда прибыли?

Только что.

Надолго?

Все зависит от вас: поможете получить желанные книги, скоро выпишу из них то, что мне нужно, скоро и повернусь в Москву.

А у того лукавого мужичонка, вашего земляка, уже были?

Какого?

Репина.

Нет, не был.

Ведь это настоящий лукавый мужичонка. Вы вот посмотрите на этого мужичонка: он такой непоказный из себя, равнодушный ко всему, его не интересует никакой злободневный вопрос. Что ему до всех мирских дел? А на самом-то деле он и есть воротило всех дел. Вот и на селе мирской сход. Люди кричат, галдят, бранятся, скоро пойдут в кулаки, а он спокойно стоит неподалеку, опершись одним боком о плетень и только то почешет себе затылок, то как бы невзначай надвинет себе шапку пониже бровей, то повернется другим боком, стоя у того же плетня — это условные знаки своим однодумцам, что и как отвечать миру на тот или другой вопрос. Вот такой мужичонка и есть Илья Репин. Давно ли он науськивал своих близких друзей повалить старую, заплесневелую Академию и вместо нее поставить другую, и, когда это совершилось, он первый же втиснулся в ту Академию. Генеральский чин [Т. е. звание профессора Академии.], теплая казенная квартира, казенное жалованье!

Когда Стасов излил все это из своих уст, для меня стало ясно, что между бывшими близкими друзьями возгорелась ожесточенная вражда.

Окончив свою работу в библиотеке, я направился к Репину в Академию художеств. Идя к нему, я решил умолчать о том, что мне говорил о нем Стасов. Зачем подливать масла в огонь?

Вы давно приехали?

Сегодня.

Конечно, в Публичную библиотеку?

Так.

А того старого дурака видели?

Какого?

Стасова.

Нет, не видал.

Старый дурак! Вы знаете, в чем он меня обвиняет? В том, будто бы я пошел в Академию ради генеральского чина, ради казенной квартиры, ради казенного жалованья. На чорта мне тот генеральский чин? Кто знает, что Тургенев был коллежский асессор? Но кто не знает Тургенева, великого русского писателя? Если я поживу на свете, то, быть может, и меня будут знать, что был себе и малевал себе некий художник Илья Репин. Казенная квартира! Да что, я не могу столько заработать, чтобы снять себе приличную квартиру и устроить ее по моему вкусу? Казенное жалованье! Тьфу на тебя, старый дурню! Да сколько же его, того казенного убогого жалованья? Если я пошел в Академию, то не потому, что имел в виду генеральский чин, казенную квартиру и казенное жалованье, а потому, что после преобразования Академии ко мне явился новый конференц-секретарь, гр. И. И. Толстой, и сказал мне: “Вот вы, Илья Ефимович, так громили старую, заскорузлую Академию, теперь ее нет, есть новая; идите, ставьте ее на новые рельсы и работайте во славу нового, молодого русского искусства!

Вот почему я и пошел в Академию. Ну, довольно. Дураков на свете больше, нежели умных людей; дураков не сеют, а они сами родятся. Меня еще и вот в чем упрекают художественные критики: будто бы на моей картине “Запорожцы” у одного и того же казака одна рука больше, а другая меньше. А ты, дурню, возьми в руки циркуль и померяй руки, и тогда увидишь, что обе руки одинаковой величины. А все дело тут в том, что рука, которая будет ближе, она будет казаться большею, чем другая, что подальше. Тоже бросают мне укоризны и за мою картину “Какой простор!”. Говорят, что такого дива на свете нет, чтобы люди катались на коньках на озере по воде. Но ведь это я видел собственными глазами в Пенатах, из окна моей нижней мастерской! Вы, конечно, знаете, что такое “полой”, то есть натекшая на замерзшее озеро вода. Было к весне. Молодые люди, студент и студентка, пылающие страстью друг к другу, начали кататься по озеру тогда, когда на нем еще не было воды. Но вот теплое солнышко сильно пригрело и на озере образовался полой. А молодая пара и не замечает того, продолжая кататься по озеру... Ну, довольно. Пойдем в мастерскую. [Известная ссора Репина со Стасовым, прервавшая их отношения на целых пять лет, произошла в начале 1894 г. Вновь сблизились они лишь весной 1899 г. Картина “Какой простор!” писалась Репиным в 1902 — 1903 гг. Таким образом, Эварницкий ошибочно сводит в один период события разных лет.]

Уже было темно. Репин зажег свет. Мне бросилась в глаза большая рама, затянутая черною материею.

Что это у вас под таким черным “запиналом”?

Вот увидите.

Репин сдвинул на сторону занавес, и я увидел большое полотно, на котором написаны были во весь рост две фигуры и кроме этих фигур больше никого. Я стоял на месте и недоумевал.

Не понимаете?

Не понимаю.

Значит, в самом деле, дело дрянь!

Поясните же, Илья Ефимович, я внимательно смотрю и все-таки не могу понять.

Это искушение Христа в пустыне.

Стоит среди убогой обстановки невзрачная фигура Христа, а ему на ухо что-то шепчет высокий, толстый дьявол, с лоснящимся лицом и с демоническим выражением в глазах. [Такова была первая трактовка картины, которую я видел в мастерской Репина. (Примечание Д. И. Эварницкого).]

В дьяволе-то, по крайней мере, я узнал художника Кузнецова, что был написан и на картине “Запорожцы”.

Так вот для чего вы, Илья Ефимович, ездили в Палестину?

Как видите. [Эварницкий снова путает хронологию событий. В Палестине Репин побывал лишь летом 1898 г., т. е. через четыре года после расхождения со Стасовым. Вот что Репин писал об этом путешествии 16 августа 1898 г. из Здравнева А. В. Жиркевичу (письмо не издано; хранится в Музее Л. Н. Толстого): “Недавно (11-го августа) я только вернулся из Палестины... В конце августа надо переезжать в Питер. И к работе хочется приступить с незатертым еще впечатлением (необыкновенной страны)... Как Вы правы: “каждый камень носит печать исторического прошлого”. И люди, несмотря на всю энергию, не могли испортить всего. Есть много мест, трогательных до слез. Я почти ничего не писал там — некогда, хотелось больше видеть. Впрочем, написал образ в русскую церковь “на Раскопках” — голову спасителя, “несение креста”. Хотелось и свою лепту положить в Иерусалим, куда идет так много денег из России (много еще веры), но так мало Разума, без которого “ничто же бысть” все”.]

Но ведь в Палестину после вас ездил и я, только я представлял себе самую местность, где дьявол искушал Христа, совсем не такой убогой. Я думал, что это было на так называемой Сорокадневной горе, т. е. на очень высоком конусе Иудейских гор, у подножия которых стоял некогда роскошный, а теперь жалкий город Иерихон. Тут расстилалась направо и налево прекрасная, ярко-зеленая, усеянная всевозможными цветами, благоухающая долина, по которой текла, как и теперь течет, река Иордан, в спокойной и тихой воде которой отражались яркие лучи палящего солнца. Вот сюда-то дьявол вознес Христа, на самый верх конуса Сорокадневной горы, показал ему и все богатство города, прелесть долины и манящие к себе прохладные воды Иордана, и тут он ему сказал: “Бросься вниз и все будет твое!” Вот как я понимал искушение Христа дьяволом. Впрочем, вы наверное беседовали по этому поводу и со Львом Николаевичем Толстым, а он в этом разумеет лучше меня.

А я вам на все ваши прекрасные слова вот что скажу: два раза эта картина подвергалась пожару и я очень жалею, что она не погибла от огня.

Я вижу на стене портрет Николая II.

С натуры писали?

С натуры.

Скажите, как же это было?

Скажу, что ничего нет хуже, как писать портрет царя.

Почему так?

Да тут не знаешь: писать ли портрет, или соблюдать этикет. Взять его рукой за плечо и поставить всю фигуру так, как нужно ей быть, нельзя; вступать с ним в разговор тоже нельзя, а все время писать и молчать нудно. А тут еще и вот что: царь стоит, опершись рукой у стола, а тебе нужно присесть на стул, чтобы взглянуть снизу вверх на лицо, и вдруг тебе в голову мысль: ты сидишь, а перед тобою обладатель ста миллионов людей стоит! Вот ты тут и крепись, чтоб быть спокойным и чтоб твоя рука твердо держала кисть. А еще хуже писать портреты с цариц.

А это почему?

Да если ты напишешь царицу красиво, а она не красавица, то это будет ложь, а если напишешь такою, какова она есть, то она будет недовольна.

А пишете вы где?

Пишу в Зимнем дворце. Каждый день за мной приезжает карта и везет меня ко дворцу. Во дворце мне подают завтрак, после чего я иду в назначенную комнату и там пишу — большею частью до часу дня; после того меня отвозят домой.

Почему же вы не дописали этот портрет до конца? Это у вас только эскиз?

Когда в гвардейских полках узнали, что я пишу царский портрет с натуры, то мне отовсюду посыпались заказы на него. Но невозможно же писать портреты с натуры для всех полков! Тогда я, как видите, не дописал одного сапога и доложил царю, что первый набросок у меня вышел неудачный и просил позволить мне взять его к себе в мастерскую, а вместо него начать другой. Царь дозволил и теперь первый набросок служит мне моделью, с которой я пишу портреты царя для гвардейских полков.

Ну и сколько же вам пожаловали за настоящий, оконченный портрет?

Немного. Дали сперва 10000 рублей, я немного поморщился, и министр Двора прибавил еще 2000 руб.

Я бы тоже сказал, что немного.

Да, конечно. Если бы пригласили писать портрет царя какого-нибудь французского художника-портретиста, то наверное отвалили бы сто тысяч, а нам, рабам, достаточно и десяти... Но довольно уже об этом. Скажите же и вы, как вы живете в Москве и что читаете в университете?

Живу, как говорят, на три с плюсом, а читаю историю Украины и Запорожья, как раз время Мазепы, которого вы так не любите. Излагая события, я вместе с тем показываю портреты деятелей и, по возможности, местности, где происходили действия, оружие, домашнюю обстановку. Вот кстати, нет ли у вас портрета Мазепы?


Подлинного портрета нет, а копия с него есть.

А у кого ж тот подлинный портрет Мазепы?

В коллекции В. В. Тарновского.

А можно увидеть копию?

Можно. Она у меня в небольшом альбомчике.

Раскрывая листик за листиком, Репин пояснял:

Мазепу я зарисовал с оригинала, когда гостил у Тарновских в Качановке. Сюда же занес кое-что и из того, что видел в киевском городском музее. Когда плыл по Днепру пароходом из Кременчуга вниз, тоже сделал много интересных набросков с пассажиров, сидевших на палубе.

Так вы, Илья Ефимович, вырежьте мне из альбома одного Мазепу; когда я его использую, то верну вам его назад.

Нет, я вам лучше дам весь альбом, а когда он будет ненужен, вы его пришлите обратно... [“Небольшой альбомчик”, в который Репин во время своей поездки по Украине в 1880 г. заносил типы украинцев и где он зарисовывал предметы запорожской старины, хранится ныне в Днепропетровском историко-археологическом музее, куда перешел от Эварницкого. В альбоме есть рисунок с надписями, сделанными рукою Репина: “Иоанн Мазепа. Качановка. 12-е сент. 1880 г.” (см. илл.). Об этом рисунке, очевидно, и идет речь в воспоминаниях Эварницкого. Как установлено новейшими исследованиями, “портрет Мазепы” в действительности изображает какого-то “напольного гетмана”, а отнюдь не Ивана Мазепу. Портрет писан художником петровской поры И. Н. Никитиным и ныне находится в Русском музее в С.-Петербурге, куда он поступил из музея Академии художеств. У В. В. Тарновского в Качановке хранилась старинная копия этого портрета.

В 1898 г. в Киеве вышел “Каталог украинских древностей коллекции В. В. Тарновского”, в котором описано 900 предметов этой превосходной коллекции и даны воспроизведения некоторых из них. Под № 699 (стр. 74) здесь указан портрет гетмана Ивана Мазепы, “копия с оригинала, находящегося в Академии художеств в Петербурге”. Каталог этот, в частности, дает представление о том, какие именно предметы запорожской старины Репин видел у Тарновского в Качановке.] Hу, наговорились мы с вами всласть, теперь идем в столовую, поужинаем, а потом и спать, — час ночи.

Из столовой мы вернулись в ту же мастерскую.

Я вас тут и положу, а сам полезу на башню.

А зачем же на башню?

Да я всегда на башне сплю, при открытых окнах.

А если ветер или холод?

И ветер и холод, даже и снег, а я сплю все-таки при открытых окнах.

Но тогда надо хорошо укрываться, чтобы от холода не закоченеть.

А вот увидите, как я одеваюсь.

Тут Репин поднялся по ступенькам вверх на башню, а за ним поднялся и я, чтобы видеть, как он будет укладываться спать. Он влез с головой и с ногами в теплый меховой мешок, хорошо опоясался и в таком виде лег. Такое переодевание меня очень рассмешило. Уходя, я спросил у Репина:

А где же на Руси возникла такая секта?

Такая секта поклонников чистого воздуха возникла в Москве; в нее сразу вступило 10 человек.

И все живы?

Остались в живых только два человека.

Это меня еще более рассмешило. Я спустился вниз и скоро заснул в теплой, пропитанной запахами красок, мастерской.

В последний раз я видел Репина, когда он приезжал в Москву хоронить П. М. Третьякова.

Он тогда возвратил мне череп запорожца, зубы которого понадобились ему для одного из запорожцев на картине.

Симпатичный черепочек, вы бы мне его совсем подарили.

Себе дороже стоит, — шутливо ответил я Репину. [Теперь этот череп находится в Днепропетровском музее. Характерная особенность его — шов от макушки до самого переносья. (Примечание Д. И. Эварницкого).]

Настал 1902 год. В этом году я оставил Москву, переехал в Екатеринослав и основал там музей имени выдающегося земского деятеля — А. Н. Поля. Занятый устройством музея, устройством XIII археологического съезда в Екатеринославе, поездками по губернии для собирания всевозможных археологических и этнографических редкостей, раскопками курганов, — я долго не подавал голоса Репину.


1
 |
 2 | 3 | 4 | 5


И.Я.Гинцбург (Репин И.Е.)

Дама, играющая зонтиком. 1874 г. Этюд для картины "Парижское кафе". ГТГ

Дузлъ. Рисунок-вариант бля картини. 1896 — 1897



 

Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Репин Илья. Сайт художника.