А.И. МЕНДЕЛЕЕВА

ИЗ ДАВНИХ ВОСПОМИНАНИЙ
 

[Воспоминания эти были написаны А. И. Менделеевой (1860 — 1942) незадолго до смерти и представляют собою расширенный вариант тех рассказов о встречах с Репиным, которые содержатся в ее книге “Менделеев в жизни”. А. И. Менделеева (урожденная Попова), обладавшая незаурядным живописным талантом, в 1876 г. поступила в Академию художеств, в которой занималась до конца 1880 г. С весны 1881 г. Анна Ивановна стала женой Д. И. Менделеева. Дмитрий Иванович поддерживал дружеские отношения со многими выдающимися художниками того времени — и в их доме частыми гостями были Репин, Куинджи, Ярошенко и мн. др. На протяжении многих лет А. И. Менделеева вела переписку с Репиным. Письма художника к ней дореволюционных лет, вместе со всем ее архивом, пропали в 1918 г.]

Картинами Репина я восхищалась, когда была еще ученицей Академии художеств, рисовала в своем воображении его портрет и все мечтала его увидать. Случилось это на одной из выставок; осмотрев ее, я медленно шла к выходу. Вдруг слышу: “Вон Репин!” Оглянулась — вижу, стоит группа художников; который из них Репин — не могла разобрать. Кто-то указал на него. Среднего роста, с небольшими светлыми глазами, с негустой бородкой — в нем не было ничего яркого; только большая шапка волос отличала его. Стоя с немного опущенной головой, с легкой улыбкой слушая других, он как-то стушевывался. Я была очень удивлена, — Репина я представляла себе видным, выделяющимся, не таким, каким он был. Художники уходили, с ними и Репин. Мои наблюдения окончились. Я не думала тогда, что Репин будет моим близким знакомым, почти другом.

Случилось это через несколько лет, когда я была уже замужем. Дмитрий Иванович, мой муж, интересовавшийся художественным миром, стал собирать у нас художников, главным образом передвижников. Илья Ефимович был также посетителем наших сред, и я узнавала его все больше и больше. Он познакомил меня со своей семьей, и я стала бывать у них. Жили Репины у Калинкина моста, занимая большую квартиру. Начиная с хозяев, все там было своеобразно. Не было ничего условного в их образе жизни. Дни приемов у них менялись, и гости были непостоянные, очень часто там можно было кого-нибудь встретить в первый и последний раз. Семья Ильи Ефимовича состояла из жены, Веры Алексеевны, очень симпатичной женщины, трех дочерей и сына Юрия. Старшая, Вера (впоследствии артистка Александринского театра), была лет 14-ти; сыну Юрию (впоследствии художнику) было лет 9. Вера Алексеевна была смуглая брюнетка, удивительно миниатюрная, живая, веселая; мне казалось, что ей очень подходило быть женой художника, настолько она была чужда всяких условностей.

Илья Ефимович увлекался тогда каким-то гигиенистом и проводил в жизнь его правила. Спал он, вместе с детьми, весь год, лето и зиму, с открытым окном; снег засыпал их кровати. На ночь они влезали в меховые мешки с отверстием только для лица; влезали они в эти мешки в теплой комнате, еле двигаясь шли в спальную и в мешках ложились в кровати.

Хозяин и хозяйка, дети тем более, держали себя очень непринужденно, что вызывало то же настроение и у гостей.

В большой мастерской Репина стоял огромный мольберт с большим холстом, очередной картиной, закрытой занавесом; до окончания картина не показывалась. Иногда Илья Ефимович делал сюрприз — занавес снимался, и гости видели новое произведение Репина. Так я видела “Крестный ход”, “Не ждали”, “Чудо Николая Чудотворца” и другие. Никогда не забуду, как Илья Ефимович однажды неожиданно пригласил нас в мастерскую; осветив закрытую картину, он отдернул занавес. Перед нами было “Убиение Грозным сына”. Долго все стояли молча, потом заговорили, бросились поздравлять Илью Ефимовича, жали его руку, обнимали. Я все стояла, смотрела и молчала, не отрывая глаз от картины. Я слышала много раз, что крайний реализм, кровь, например, в картинах не надо допускать. В этой картине было много крови, но почему-то в талантливых произведениях даже нарушение закона кажется нужным, как, например, диссонанс в сонате Quasi una fantasia Бетховена.

Тут же стоял Гаршин, позировавший для сына Ивана Грозного, и Мясоедов, служивший моделью для самого Грозного. Все понимали, что такая картина событие.

Времяпрепровождение гостей на репинских вечерах было самое разнообразное. Иногда Илья Ефимович устраивал рисованье. Кого-нибудь из гостей усаживали и рисовали его портрет. Я всегда этому бывала рада. Илья Ефимович относился к такому рисованию не как к забаве, а очень серьезно, особенно когда садился рисовать сам. Помню, кто-то из рисовавших, разговаривая тихо с соседом, довольно громко хихикнул: Репин оглянулся, строго взглянул, и все притихли.

А иногда Илья Ефимович вдруг придумывал ставить живую картину. В мастерской было возвышение для натуры, в шкафах — огромный запас костюмов. Однажды он захотел поставить “грешницу”. Изображать ее должна была я. Светло-розовый шелковый кафтан, в котором он писал сына Ивана Грозного, был надет на меня задом наперед, прилажен в обтяжку по моей фигуре, волосы были распущены и украшены жемчугом и виноградом. Христа изображал Николай Никанорович Дубовской в белокуром парике; его худая высокая фигура, мастерски задрапированная Репиным, была стильной. Толпу изображали некоторые гости и дети. Смотрел сам Репин. Он радовался, аплодировал и уверял, что главные фигуры в картине лучше, чем у Семирадского.

На масляной он устроил костюмированный вечер. Все должны были явиться в костюмах. Известили нас довольно поздно, на приготовление костюмов оставалось мало времени. Дмитрий Иванович, не бывавший никогда на таких вечерах, не поехал, я поехала одна. Екатерина Андреевна Бекетова (старшая тетка Александра Блока) помогла мне устроить на скорую руку костюм; в день вечера она пришла сама одеть меня. Мы сделали костюм русалки, или, вернее, морской царевны. На бледно-голубой подкладке была наколота тюлевая совсем свободная драпировка, подобранная и опоясанная много ниже пояса длинной травой разных оттенков с белыми цветами водяных лилий, желтыми кувшинками и незабудками, такой же венок был на голове и около выреза лифа; волосы совсем распущены.

Когда я приехала к Репиным, гостей было уже очень много и веселье в разгаре. Там сидит комичный художник с огромным красным галстуком, в смешной шляпе, за мольбертом с гигантской палитрой (картонной) и малюет желающим их портреты, конечно, карикатуры. Это — Савицкий. Тут ходит монастырский служка, гнусавя напевает какие-то куплеты — это Максимов. Огромная мартышка бегает и пристает ко всем — Волков. Польки, цыганки, хохлушки... Сам Репин был типичным украинцем, жена его — русской крестьянкой в повязке, маленькая дочка Таня — забавной обезьянкой, сын Юрий — запорожцем, с настоящим длинным чубом на затылке, который он давно уже себе отращивал. М. П. Клодт — чухонец, жена Крамского — чухонка. Только Куинджи и Ярошенко были в своих обычных костюмах.

Вспоминаю этот вечер как самый веселый, на каком когда-либо пришлось мне быть. Репин лихо отплясывал гопака вприсядку! Клодт с Крамской — чухонский танец. Надежда Яковлевна Капустина подговорила просить меня протанцевать русскую. Я не заставила себя долго ждать. Костюм мой был так хорош и легок, что я с особенным настроением протанцевала “мою” русскую. За это, кроме долгих и оглушительных оваций, за ужином удостоилась тоста, предложенного Репиным “за лучшую русскую”.

Художники, кроме общих деловых собраний, встречались по своим определенным дням: вторники у К. В. Лемоха, субботы у Н. А. Ярошенко, среды у нас, у Репина дни менялись. На вечерах этих отсутствовали карты и обильная еда, интересы были другие: шли бесконечные разговоры об искусстве, об общественных вопросах, из которых передвижники черпали часто темы для своих картин. Все были против казенщины, против академизма.

В 1883 г. Репин предложил написать мой портрет. На пасхе был назначен первый сеанс. Я очень обрадовалась, но почему-то было решено уехать в Боблово (небольшое имение Дмитрия Ивановича в 18 верстах от Клина, Московской губернии) в этом году раньше обыкновенного. Сеанс был отложен до осени. А осенью я не могла уже позировать, потому что готовилась быть вторично матерью.

Несколько раз Репин приезжал к нам и летом в Боблово. Однажды приехал он накануне солнечного затмения (6 августа 1887 г.) и застал нас в большой суете, так как Дмитрий Иванович решил для наблюдения затмения подняться на аэростате, который ему обещали прислать в Клин. Репин также поехал в Клин с красками и всеми необходимыми принадлежностями для этюдов: он собирался зарисовать и момент отправления и полет шара. Когда Дмитрий Иванович увидел, что шар, промокнувший от дождя, не может поднять двух — его и Кованько, управляющего шаром, он решил к общему ужасу лететь один, высадив Кованько из прикрепленной к шару корзины. Несмотря на общее волнение, Репин овладел собой настолько, что успел сделать набросок с поднимающегося в воздух Дмитрия Ивановича. Этот небольшой этюд был выставлен Репиным осенью 1891 г. на его персональной выставке в Академии художеств.

На этот раз Илья Ефимович не мог долго оставаться у нас. Видя наше беспокойство и смятение (мы более суток не получали никаких известий от улетевшего на аэростате Дмитрия Ивановича), Репин отправился в Клин, куда стекались все телеграммы и известия, и после получения определенного сообщения о спуске шара в Тверской губернии, между деревнями Ольгино и Малиновка Калязинского уезда, он не вернулся больше в Боблово, чтобы не стеснять нас при встрече Дмитрия Ивановича.

А Дмитрию Ивановичу пришлось вспомнить художников под облаками. Вот что он потом написал в брошюре, посвященной этому полету: “Над облаками и под ними своеобразно, достойно кисти А. И. Куинджи, но я не имею способности живописать, а потому описываю не то, что чувствовал, не то, что настраивало, а то, что делал, о чем думал и как обдумывал. Здесь (при спуске) на земле опять картины, люди, сцены преинтересные, они настраивали особо, и жаль, что И. Е. Репин не мог полететь вместе...”.

Годы шли, но Репин оставался в работе таким же, каким был в молодые годы. Замечательна его изумительная работоспособность. В работах его не было перерывов, и когда он принимался за работу, то весь уходил в нее.

Я видела его работающим на наших рисовальных вечерах. В определенные дни приходила модель, и мы рисовали, как в классах Академии или школе.

Репин пожелал тоже работать с нами. Происходило это в квартире Е. С. Зарудной-Кавос. Нас было шестеро. Фотография, изображающая нас за работой, сейчас передо мной: на переднем плане сидит модель, Репин, В. В. Матэ, Бухгольц, Диллон, Зарудная-Кавос и я с альбомами сидим, рисуем. Так собирались мы много лет, и Репин все время работал с нами, но как работал! Каждый его рисунок был серьезнейшей работой большого мастера.

Но педагогом, по моему мнению, Репин не был. Впечатлительный, он иногда мог увлечься каким-нибудь мазком ученика: “завидую вашему колориту” — скажет осчастливленному ученику; затем, обойдя класс, возвратясь к тому, колорит которого хвалил, забыв это, он разразится пылкой критикой только что хваленого этюда, а ученик остается в недоумении. Репин сам, очевидно, сознавал, что не владеет в полной мере искусством педагога; недаром своего любимого ученика Серова он послал учиться к П. П. Чистякову.

В последние годы жизни Илья Ефимович поселился в Куоккале, по Финляндской железной дороге, где и оставался до конца жизни.

 Д.И.Менделеев.1907
Домашним хозяйством и распорядком занималась у него тогда вторая жена его Нордман-Северова. Илья Ефимович, предоставив это ей, сам оставался в стороне, часто даже с иронией относился к окружающему. По его приглашению я навестила его в Куоккале. Войдя в его дом, в прихожую, вижу на стене крупными буквами написано: “Раздевайтесь сами и весело стучите в там-там”. Но постучать весело в там-там я не успела; вышел сам Илья Ефимович и, нарушая правила дома, помог мне снять и повесить шубу. Я приехала к обеду и застала уже нескольких гостей. Репин был в то время вегетарьянцем, и обед был вегетарьянский с разными особенностями: в масленках, например, вместо масла были положены очищенные примятые бананы, издали похожие на масло. Середина стола была вращающаяся, чтобы можно было, не затрудняя никого, повернуть стол и придвинуть к себе то, что было нужно. Обед прошел оживленно и весело. Это было моим последним свиданием с Репиным.

Но переписка моя с Репиным продолжалась и после революции.

В начале 1927 г. по просьбе правления кружка им. И. П. Чистякова при клубе научных работников (в Ленинграде) я написала Илье Ефимовичу письмо с просьбой прислать воспоминания о покойном П. П. Чистякове. Репин ответил мне письмом, написанным 22 января 1927 г.:

Дорогая Анна Ивановна.

Мы очень обрадованы Вашим письмом... А я в восторге от Ваших желаний чем-нибудь вспомнить Павла Петровича. Я постараюсь припомнить, что может собрать моя старая память, и все это пришлю Вам. Конечно, Вам все это придется привести в порядок, редактировать. Я не знаю, вероятно, в Вашем же кружке найдутся сведущие редакторы?

Как жаль, что недавно умер Дмитрий Анфимович Щербиновский... Он много знал о Павле Петровиче Чистякове, дружил с ним и, вероятно, имел и письма, а особенно много знал афоризмов Павла Петровича.

У Юры также есть много афоризмов Павла Петровича. Если Вам понадобятся воспоминания Юры и Веры, то Вы уже потрудитесь сами написать им. [Свои воспоминания о П. П. Чистякове (вернее, только начало их) Репин записал в 1929 г. в связи с десятилетием смерти Чистякова и тогда же послал их в кружок имени П. П. Чистякова. Впервые они были опубликованы в журнале “Искусство” 1936, № 4, стр. 24 — 27. Одновременно кружку прислал записанные им афоризмы Чистякова Ю. И. Репин.]

С совершенным почтением к Вам

Илья Репин.

По выходе в свет моей книги “Менделеев в жизни” я послала ее Репину. В ответ престарелый художник прислал мне 26 мая 1929 г. следующее письмо:

Я в величайшем восторге от Вашей книги. Это чудо — “Менделеев в жизни”. Ах, что это за прелесть! С каким тактом! Как красиво все это Вы вспомнили! Я теперь инвалид, ничего не могущий написать достойного об этой Вашей книге. Будто я побыл в России у Вас: так все живо, изящно и верно все. Вы описали так верно, живо, интересно и в высшей степени художественно! И попутно с историей Вашего брака идет история передвиженцев очень правдиво, изящно. Благодарить, благодарить Вас бесконечно за этот изящный труд — достояние истории.

С совершенным уважением к Вам

Илья Репин.

Через несколько недель я получила от Репина следующую записку:

Дорогая Анна Ивановна.

Не помню — такая беспамятность — благодарил ли я Вас за Вашу книгу? Спасибо, спасибо. Представьте: я только из Вашей книги узнал, что Таня расходилась с мужем... [В аннотированном указателе к книге А. И. Менделеевой о дочери Репина Татьяне Ильиничне сказано, что она была замужем за Николаем Геннадиевичем Язевым, с которым скоро разошлась. В пояснение этих слов Репина А. И. Менделеева сообщила дирекции Литературного музея (куда были ею переданы автографы трех писем художника): “О разводе Татьяны Ильиничны с мужем я сама узнала от кого-то. Она жила где-то в Западном крае. Возможно, что Репин и не знал о разводе, а сведения, которые до меня дошли, были не вполне точны и формального развода быть может и не было” (из письма А. И. Менделеевой от 7 июня 1935 г.).]

Теперь у меня полное торжество!!! Третьего дня я получил статуэтку Дмитрия Ивановича — радуюсь. [Речь идет о статуэтке Д. И. Менделеева работы И. Я. Гинцбурга.] Превосходный тон бронзы получился... Кажется это бывает — при обильной дозе серебра в сплаве. Благодарю Вас за поздравление.

С истинным уважением к Вам

Илья Репин.

[Ныне автографы трех писем Репина хранятся в Центральном литературном архиве.]

В следующем 1930 г. Илья Ефимович скончался.


18

37

31



 

Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Репин Илья. Сайт художника.