В.Д. ГОЛОВЧИНЕР

ИЗ ИСТОРИИ ПОПУЛЯРИЗАЦИИ РЕПИНСКОГО ТВОРЧЕСТВА В ДОРЕВОЛЮЦИОННЫЕ ГОДЫ
 

Хотя огромный талант Репина проявился вполне уже в семидесятые годы, но попытки популяризировать его творчество в печати, сделать его произведения достоянием русского общества относятся лишь к девяностым и, главным образом, к 1900-м годам.

Ярым пропагандистом репинских произведений явился, как известно, В. В. Стасов, ревниво следивший за развитием творческого пути художника и уделявший ему огромное внимание в своих статьях, публицистических выступлениях и в личных дружеских отношениях. При его же содействии появился первый значительный сборник [К 1891 г. относится издание Е. Ц. Кавос “Альбом фотографических снимков с картин и эскизов И. Е. Репина”. В этом альбоме 20 фотографий с картин, которые были на первой персональной выставке произведений Репина в октябре 1891 г. в Петербурге.] воспроизведений репинских картин в виде альбома со вступительной статьей в издании Экспедиции заготовления государственных бумаг, в 1894 г. [“Русские художники. Илья Ефимович Репин”. П., Экспедиция заготовления государственных бумаг, 1894. — То же издание было выпущено на французском и немецком языках.], а семью годами позже, в год тридцатилетнего юбилея деятельности Репина, в журнале “Искусство и художественная промышленность”, руководимом, по существу, тем же Стасовым, анализу творчества художника была посвящена статья А. Павловского. Во второй половине девяностых годов вышел также альбом картин и рисунков Репина, изданный известным гравером В. В. Матэ. [“И. Е. Репин. Альбом картин и рисунков”. П., изд. В. В. Матэ, 1897.]

Хотя эти ранние издания, посвященные Репину, сыграли некоторую роль в деле ознакомления с работами художника, но они были весьма скудны как по составу иллюстрационного материала, так и в отношении интерпретации репинского творчества.

Роскошно изданный альбом Экспедиции заготовления государственных бумаг содержал всего 11 иллюстраций на отдельных листах (и 20 — в тексте), причем подбор их не отличался продуманностью и был обусловлен, вероятно, вкусом редакции венского журнала “Die graphischen Kunste”, по заказу которого Экспедиция изготовляла клише, оговорив себе “право воспользоваться означенною работою для самостоятельного издания”. [“Русские художники. Илья Ефимович Репин”, стр. 11.] В число одиннадцати страничных воспроизведений включена, например, такая неудачная картина, как “Прогулка”, приведенная автором статьи, по-видимому, как пример того, что Репин “ни в чем не уступает известным художникам элегантной будуарной живописи”. [“Русские художники. Илья Ефимович Репин”, стр. 23.] В этой статье, которая представляла собою почти сплошь извлечения из очерка о Репине, написанного для венского журнала петербургским корреспондентом иностранных газет и журналов Г. Норденом, реализм художника трактуется как стремление изобразить “мученичество современное, бессердечное”, в картине же “Крестный ход” автор усматривает тенденцию, выраженную “до крайности”: “все привлекательное и трогательное в проявлениях народной жизни доведено здесь до карикатуры и историческая объективность уступила место тенденциозному пессимизму”. [Там же, стр. 14, 17.]

Еще менее убедительна многословная, но легковесная статья А. Павловского, помещенная в журнале “Искусство и художественная промышленность”. Автор без всяких оснований сближает репинское восприятие действительности с толстовством и аргументирует свое положение ссылкой на одну из неудачных картин Репина — “Иди за мною, Сатано”, причем тут же неожиданно заявляет: “Но... я не видел картины Репина”. [“Искусство и художественная промышленность” 1901, № 12, стр. 341.] Внешнее оформление статьи вполне соответствует ее сумбурному содержанию.

Альбом картин и рисунков Репина, изданный В. В. Матэ, содержит 16 репродукций, подобранных в хронологическом порядке, разнообразно и со вкусом. Большая часть номеров представляет собой гравюры и офорты самого В. В. Матэ с картин, портретов и рисунков Репина, начиная с академических работ художника. При всех достоинствах альбом несомненно был рассчитан на небольшой круг любителей искусства и мало был доступен для широкой публики. Никакой статьи о творчестве художника в альбоме нет.

Целый ряд обширных публикаций репинских произведений появился в последующие годы. В частности, большое внимание уделял Репину в начале своего существования журнал “Мир искусства”, всячески стремившийся к тому, чтобы привлечь художника в свой лагерь: в первом же номере Репин был назван в числе сотрудников журнала, один из последующих номеров предположено было полностью посвятить его творчеству. [С. Дягилев. Письмо по адресу И. Репина. — “Мир искусства” 1899, № 10, стр. 4.]

Однако очень скоро начала обнаруживаться полная идейная антагонистичность Репина как художника-реалиста и продолжателя национальных традиций русского искусства по отношению к деятелям “Мира искусства”, открыто выступавшим с пересмотром этих традиций и ставившим своей преимущественной целью “искать начало обновления и прогресса на Западе”. [С. Дягилев. Передвижная выставка. — “Новости и биржевая газета” 1897, № 67, от 5 марта.] В дальнейшем творчество Репина, наиболее яркого выразителя идейного начала в русской живописи, они начали трактовать как “направленство” и “деградацию искусства”. А. Н. Бенуа в одной из своих статей о Репине этого периода упоминает об “ухарстве и жесткости в колорите” последних произведений мастера, сравнивая же его с Крамским, приходит к такой оценке “грубых по живописи, но сильных по характеристике” репинских работ: “Если бы Репин, обладающий бесспорно одним из самых могучих живописных дарований в русской школе, обладал в то же время выдержанной системой, твердостью технических знаний и интеллектуальной развитостью Крамского, то Репин был бы одним из величайших художников своего времени. Теперь же он только один из величайших художников в России последней четверти XIX века”. [А. Бенуа. Русский музей. М., изд. И. Кнебель, 1906, стр. 79 — 80.]

Скоро отношения между Репиным и художниками круга “Мира искусства” перешли в открытую неприязнь и неоднократно вызывали резкую полемику, принимавшую подчас крайне острый характер.

Разгар ее относится к 1911 — 1912 гг., когда деятели “Мира искусства” начали резко критиковать в печати руководство Академии художеств, к которому на протяжении многих лет был причастен Репин; в свою очередь, Репин уничтожающе писал о “пигмеях-переоценщиках”, подвергавших своей критике все и пытавшихся устанавливать “новые кодексы”. [И. Репин. Об Александре Бенуа, Обере и прочих... — “Биржевые ведомости”, вечерний выпуск, 1911, № 12644, от 19 ноября. См. также выступления Репина и Бенуа на Всероссийском съезде художников. — “Труды Всероссийского съезда художников”, 1911 — 1912 гг., т. III, отд. VIII.]

Но несмотря на всю заостренность их тогдашней полемики по вопросам теоретическим, все же в оценке Репина как художника и в определении его места в истории русской живописи отдельные члены “Мира искусства” в ряде случаев коренным образом расходились с основной линией своей группы.

Так, в самые горячие дни споров и дебатов между Репиным и “дягилевской группой” совершенно независимую линию в суждениях о Репине убежденно и настойчиво проводил художник и искусствовед С. П. Яремич. Обычно он выполнял роль парламентера между “Миром искусства” и Репиным, когда делались шаги для привлечения его к совместной работе, а в период особо напряженной взаимной критики выступал в печати, в противовес своей группе, с неизменно положительной оценкой творчества Репина.

С именем С. П. Яремича связан один из первых опытов популяризации творчества Репина среди широких кругов русского общества путем издания лучших его произведений массовым тиражом. По этому поводу между С. П. Яремичем и И. Е. Репиным возникла переписка, которая представляет интерес для характеристики эстетических позиций обоих художников.

В октябре 1912 г. Яремич обратился к Илье Ефимовичу по поручению журнала “Солнце России” с запросом об условиях, на которых Репин разрешил бы репродуцировать некоторые из своих картин в специально посвященном ему художественном альбоме. С. П. Яремич просил принять его для беседы, в связи с заказанной ему вступительной статьей.

Вот текст этого письма:

Редакция художественно-литературного журнала “Солнце России”

Редактор Александр Эдуардович Коган.

9 октября 1912 г.

Многоуважаемый Илья Ефимович.

Редакция “Солнца России” предпринимает издание целого ряда альбомов, посвященных выдающимся русским художникам нашего времени. Цель этого издания дать широким кругам публики настоящее представление о произведениях лучших наших мастеров. Каждый альбом будет заключать в себе по 12 воспроизведений, из которых часть будет в красках, а часть в один тон. Выбор художественных произведений и текст, уясняющий характер творчества каждого мастера в отдельности, поручены мне. В первую очередь намечены следующие имена — И. Е. Репин, В. А. Серов, Ф. А. Малявин, М. А. Врубель и И. И. Левитан. Но прежде чем начать это издание, редакции “Солнца России” необходимо заручиться Вашим согласием на воспроизведение картин Ваших в альбоме.

Я со своей стороны прошу Вас не отказать в этом, так как дело очень спешное и мне необходимо подготовиться для составления текста. Льщу себя надеждой, что Вы не оставите мое письмо без ответа.

С глубоким уважением С. Яремич.

Степан Петр. Яремич

В. О., 17 линия, д. № 2, кв. 11. [Письмо находится в бумагах Репина, хранящихся в Академии художеств; публикуется впервые.]

В ответ Яремич получил из Куоккала письмо, чрезвычайно ярко характеризующее отношение Репина к тому “лагерю”, к которому принадлежал его корреспондент.

28 окт. 1912 г.

Куоккала.

Многоуважаемый Степан Петрович.

Я свободен и непременно дома по средам от 3-х час., если Вы пожалуете ко мне, то я с полною откровенностию отвечу на все Ваши вопросы. Относительно условий помещения в журнале “С. Р.” моих картин, я соглашаюсь на те же, какие приняты наследниками Врубеля и Серова.

В оценке моей личной художественной деятельности, мне кажется, едва ли тактично пользоваться автором: здесь неизбежны пристрастия и недомолвки. Особенно в данном случае, когда Вы, с точки зрения новых шагов искусства, будете судить представителя уже отживших традиций... Притом же художника, на закате дней, совсем определившегося и использованного до скуки... Психически, Вы рискуете натолкнуться на болтливого старичка, не способного уже воспринимать новых веяний, упорно закопавшегося в своем...

Как видите, я сразу открываю свои карты и не прошу никакой пощады. Разговор со мною у Вас может быть только наблюдательный; я уверен, что итоги моей деятельности в Вашем лагере уже подведены — как художника; а как человека — при живом человеке неудобно подымать <этот вопрос>, неизбежна скука сдержанности; надо дать умереть субъекту, тогда только появится разносторонний материал; разумеется, если личность выдержит и завладеет настолько общим вниманием, чтобы не впасть с ним в скуку ординарной фальши посредственных снисхождений и ограниченных суждений о скучной старой истории будущего забвения.

С желанием Вам всего лучшего

Илья Репин.

[На конверте: Степану Петровичу Яремичу. С.-Петербург, В. О., 17 л., д. 2, кв. 11. От Ильи Репина Куоккала. Письмо принадлежит автору этой статьи; публикуется впервые.]

По общему тону письмо противоречиво: в первой его части И. Е. Репин выражает готовность встретиться с С. П. Яремичем, который, безусловно, был ему хорошо известен как автор вышедшей за год перед этим в свет монографии о Врубеле, как один из наиболее значительных исследователей русского искусства; Илья Ефимович обещает ему “с полною откровенностию ответить на все вопросы”, но уже через несколько строк в словах его сквозит неуверенность в том, что беседа их будет плодотворна: он выражает опасение, что Яремич, критик определенного “лагеря”, будет судить его “с точки зрения новых шагов искусства, как представителя уже отживших традиций”. Непосредственное желание дать автору будущей статьи весь нужный ему материал уступает место характерному для Репина в те годы тону неприязни и недоверия к “невежественным верзилам дома Тифониума”. [И. Репин. Об Александре Бенуа, Обере и прочих... — “Биржевые ведомости”, вечерний выпуск, 1911, № 12644, от 19 ноября.]

В архиве Репина хранится ответное письмо Яремича; оно является ярким документом, до конца раскрывающим позицию его в отношении Репина.

1 ноября. Четверг.

Многоуважаемый Илья Ефимович.

Обстоятельства сложились так, что вчера я не имел возможности приехать к Вам, но непременно буду у Вас в среду на будущей неделе.

А теперь я хочу возразить Вам на один пункт Вашего письма, в котором Вы ставите между Вами и мной преграду “точки зрения новых шагов искусства”.

Простите меня, но ничего не может быть несправедливее этой мысли. Каждый из нас скован своим временем и той средой, в которой приходится вращаться и жить, но тот, кому дорого искусство, останется верным тем элементам, в которых заключается настоящая, а не фиктивная сила.

Для меня лично ценность Ваших индивидуальных качеств заключается в том, что Вы остались верны своему времени и никогда не подделывались и не подделываетесь под так называемые новые вкусы, которые раньше менялись один раз в 25 лет, а нынче каждые 5 лет, если только не чаще.

И потом, что такое старое и молодое в искусстве? То, что сегодня называется молодым, — завтра будет нестерпимо и до тошноты старо. Но зато девяностолетний Тициан всегда будет моложе целых легионов самых молодых юношей, так как его страсть к искусству и к жизни не превзойдена никем.

Всякое художественное произведение, которое, помимо своих технических достоинств, еще связано крепкими узами с жизнью того времени, когда оно возникает, может только делаться драгоценнее, а никак не отцветать.

И именно эта связь с жизнью, страсть к ней и есть в Вашем искусстве и в этом огромная Ваша заслуга (совершенно без всяких комплиментов!) в русском искусстве.

Вот мое мнение.

Скажу лично о себе: как бы ни были незаметны и малы размеры моего собственного дарования, но то, что я люблю до страсти, это искусство, природа и жизнь, и единственно в этом нахожу смысл своего существования. И это может служить доказательством искренности моих слов.

Искренно Вас уважающий С. Яремич.

В. О., 17 линия, д. 2, кв. 11.

Статья Яремича о Репине появилась как введение к альбому его произведений в издании “Солнца России” [Статья эта появилась без подписи.], — она невелика по объему и, естественно, не претендует на глубину всестороннего исследования, но представляет несомненный интерес, так как цель ее — утвердить за Репиным ведущее место в истории русской живописи и подчеркнуть в его творчестве социально-прогрессивные тенденции. Для него Репин — художник-новатор, “смело разомкнувший круг традиционных исторических, мифологических и условно-жанровых сюжетов”. Развивая, в сущности, положения, высказанные в приведенном выше письме, С. П. Яремич называет Репина основоположником реализма в русском искусстве, “живописцем историческим, тяготеющим к образам напряженной и яркой энергии”, владеющим цветом и формой “исключительной драматической выразительности”. Далее Яремич пишет о том, что “никакие теории не поколеблют обаяния его творчества, памятника целых десятилетий русского художественного сознания... Нам придется в ближайшем будущем праздновать семидесятилетие Репина. Это дает, казалось бы, повод назвать его патриархом русской живописи. Но подобает ли такое прозвище неутомимому труженику, пламенному спорщику, самому пылкому из юношей нашего искусства?”

Репинский альбом в издании “Солнца России”, действительно, представлял собою серьезный шаг в деле популяризации творчества художника как национального достояния.

По первоначальному замыслу альбом должен был заключать лишь 12 воспроизведений с картин Репина. Но Яремич развил большую энергию, чтобы получить, при содействии Ильи Ефимовича, доступ в частные собрания и дать действительно лучшие картины художника. [См. письма С. П. Яремича к Репину от 9 октября и от 21 ноября 1912 г., хранящиеся в репинском архиве в Академии художеств.] В письме к Репину от 21 ноября 1912 г. он просит разрешения видоизменить составленный, очевидно, ими вместе список картин так, чтобы привлечь материал из петербургских коллекций (особенно настаивал Яремич на репродукции картин из собраний Ермакова и Тенишевой). Благодаря инициативе, проявленной С. П. Яремичем, предварительный план в процессе работы над альбомом был значительно расширен: в нем даны 85 воспроизведений с репинских картин и рисунков.

Альбомом “Солнца России” не ограничилась работа С. П. Яремича по интерпретации репинского творчества. В том же году в петербургском журнале “Жизнь за неделю” была напечатана другая статья Яремича о Репине, и в ней дополнительно раскрываются новые стороны творчества художника. [С. Яремич. И. Е. Репин. — “Жизнь за неделю” 1913, № 3, от 30 октября.] И на этот раз с очевидностью выступает независимость суждений автора, особенно если вспомнить бурные толки о репинском таланте после известного диспута в Политехническом музее по поводу катастрофы, постигшей картину Репина “Иван Грозный и его сын”. Максимилиан Волошин, основной докладчик на диспуте, выступавший от имени нового искусства “под знаком Бубнового Валета”, утверждал, что реализм Репина есть антихудожественный натурализм, что “зло, принесенное репинским “Иоанном” за 30 лет, велико”, что в лице Балашова, пытавшегося уничтожить картину, “мы имеем дело не с преступником, а с жертвой репинского произведения”, что поступок “несчастного Балашова” — “естественный и неизбежный эффект натурализма”. [Максимилиан Волошин о Репине. М., изд. Оле-Лукойе, 1913.]

С. П. Яремич, руководивший в то время отделом искусства в газете “Русская молва”, горячо отозвался на этот инцидент статьей “Иконоборцы”: “Известие о диком покушении на уничтожение картины Репина “Иоанн Грозный и его сын” не может не поразить всех, кому дорого русское искусство. Репин — одно из отрадных явлений в русской живописи. Ему удалось больше, чем кому бы то ни было, выразить художественный смысл чаяний своей эпохи и своей среды. Ни один художник до него не чувствовал с такой неудержимой страстью и с такой глубиной родную жизнь... Есть люди, которым невыносимо лицо таланта, и чем прекраснее оно, тем больше вызывает ненависти. Покушаясь на произведение, они думают, что наносят удар творцу. Это особый вид иконоборства, который всегда тлеет в низменных сторонах человеческой души”. [“Русская молва” 1913, № 37, от 17 января.]

Несколько месяцев спустя, в упомянутой уже нами статье, помещенной в журнале “Жизнь за неделю”, Яремич, говоря о своеобразии репинского реализма, как бы полемизирует с пресловутым докладом М. Волошина и критикует основные его положения: “Нередко приходится слышать упреки по адресу Репина, упреки тем более несправедливые, что они для поверхностного глаза имеют вид мнимой основательности: будто бы художник из личных, эгоистических целей уделяет слишком много внимания в своих работах видным лицам текущего момента... Нет ничего нелепее подобного обвинения! Оно зиждется на полном непонимании основных свойств огромного дарования Репина. Вся прелесть его таланта основана на чуткости и нервности наблюдения. Репин не созерцатель, а наблюдатель, одаренный редчайшей способностью понимания ценности момента... В его вещах горит свой собственный огонь, — может быть, и недобрый, — но зато яркий и сильный”. Автор особенно подчеркивает в Репине стремление работать “на родной почве”, тонко отмечает своеобразие репинской манеры видеть и реалистически изображать жизнь: “Удивительное дело! Постоянная близость к жизни не сделала его мизантропом”. Что касается утверждения Волошина об “общественной опасности” картин Репина, в силу наличия в них недозволенного моралью “диапазона ужасного”, который “ошеломляет, ошарашивает”, то Яремич для этой стороны творчества художника находит иные слова, вновь подчеркивая умение Репина видеть и “разоблачать”: “Особенность Репина, свидетельствующая о громадности размеров художественного темперамента, укладывающегося с чисто наблюдательными способностями, — это выражение исступленности, близкой к безумию. Это одно из излюбленных лиц Репина, к нему он возвращается постоянно (Иоанн Грозный, царевна Софья, Гоголь, Дуэль)... Большинство его картин отмечено совершенно особым чувством, к которому как нельзя более подходит удачно найденное гениальным Шевченко определение — “драматический сарказм”.

ЧАСЫ СО СЛОНОМ (ОРУЖЕЙНАЯ ПАЛАТА). Этюд 1880-х гг.

Часы со слоном 
Часы, изображенные здесь, относятся ко второй половине XVI века; они стояли на окне в Государевой комнате в Каменном тереме во время посольских приемов (ныне хранятся в Оружейной палате в Кремле). Этот этюд Репина демонстрировался под № 171 в разделе “Этюды исторических вещей” на первой персональной выставке произведений Репина в 1891 г.

Собрание А. И. Логиновой, Москва

Характерно стремление С. П. Яремича “объяснить” Репина и за границей. В январском номере парижского художественного журнала “L’Art et les Artistes” за 1913 г. он поместил обширный очерк о русской живописи, в котором отвел Репину одно из главных мест, наряду с Левицким, Боровиковским, Кипренским и другими классиками русской школы. В этой статье Яремич писал: “У Репина большой темперамент и очень глубокое ощущение жизни. Неутомимый труженик, он пишет все, что видит. Его картины, главным образом, его портреты — выдающиеся документы эпохи... Его роль в истории русского искусства очень велика”. [S. Jаrеmitсh. La peinture russe, — “L’Art et les Artistes” 1913, январь, № 94; см. аннотацию об очерке Яремича в газете “Русская молва” 1913, № 27, от 7 января.]

Такой прямолинейной и устойчивой была позиция одного из “мирискусников” в пропаганде творчества Репина. В результате переписки и личных бесед у Репина с Яремичем установились дружественные отношения. В письме Яремича от 21 ноября 1912 г. есть упоминание об этюде, который он начал писать специально для Репина: “Этюд, посвященный Вам, я уже начал писать и, как только окончу, пришлю Вам его на просмотр”.

Накануне нового 1913 г. Репин пишет Яремичу записку в ответ на предложение сотрудничать в газете “Русская молва”.

31 дек[абря] 1912.

Куоккала.

Многоуважаемый Степан Петрович.

Благодарю Вас за предложение рисовать для газ[еты] “Русская молва”. Не могу принять: очень много своего дела; и жалеть об этом не стоит — я не мастер на эффектные рисунки и делаю их только как этюды к своим работам, и они интересны только мне.

С новым годом!

Ил. Репин.

[На конверте: Степану Петровичу Яремичу. С.-Петербург, В. О., 17 линия, д. 2, кв. 11. Письмо принадлежит И. С. Зильберштейну; выдержка из письма приведена в книге С. Эрнста, Илья Ефимович Репин, стр. 49.]

До конца дней Репин относился к Яремичу без предвзятой настороженности и мнительности; по свидетельству самого Степана Петровича, он видел в нем “земляка”, художника одной с ним биографии и ученика Ге, которого высоко ценил. Но вернее будет сказать, что общая страсть к искусству, к природе и к жизни и, главное, связь с этой жизнью, — говоря словами цитированного выше письма Яремича, — действительно, сделала возможным взаимное понимание и доверие. Особенно ценил Репин труд Яремича о Врубеле. За два года до смерти он вновь перечитал эту книгу и в письме к К. И. Чуковскому дал ей исключительно высокую оценку: “На днях Юра дал мне на прочтение “Врубеля”. Прекрасная вещь: умно, интересно и даже с художественностью написана... И Врубеля мне стало еще жальче и еще жальче. Ах, что за бедствие — вся жизнь этого многострадальца! И какие есть перлы его гениального таланта”. [Корней Чуковский. Репин (из моих воспоминаний). М., изд. “Искусство”, 1945, стр. 32.]

В последние годы жизни Репин, вначале отрицательно относившийся к предложению К. И. Чуковского опубликовать свою “Автобиографию”, изменил свое решение после того, как узнал, что мемуары его будут изданы в знакомом ему Издательстве популяризации художественных изданий (раньше оно называлось Издательством Общины св. Евгении) при ближайшем участии в этом деле Яремича: “Конечно, я об О-ве св. Евгении ничего не знал, — пишет Репин, — а теперь — раз это Петр Иванович [П. И. Нерадовский — художник, был хранителем Русского музея.] и Яремич, — то, разумеется, я с радостью предоставляю в их распоряжение издание моей книги... Яремичу кланяюсь и радуюсь, что книжка моя будет в опытных руках земляка”. [Из письма Репина к К. И. Чуковскому от 19 августа 1923 г. (журн. “Искусство” 1936, № 5, стр. 88 и 92).]



11

Собрание русских, польских и чешских музыкантов.

14



 

Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Репин Илья. Сайт художника.