Письмо №10

1|2|3|4|5|6|7|8|9|10
 

Салон Марсова поля. Чудесные залы железного павильона — остаток большой выставки; роскошные лестницы, соединенные куполом, широкий свет сверху. У входа в залы живописи меня остановила скульптурная декорация для камина из белого гипса. Две кариатиды по углам камина представляют дюжих углекопов; посредине бюст старухи, заглядывающей в огонь. Фигуры эти изваяны с большим вкусом и знанием, хотя нельзя не заметить здесь влияния недоконченных вещей Микеланджело и Родена. Но все вместе превосходно.

Однако я стремлюсь к живописи; переступаю порог и... ужасаюсь. Обвожу взглядом весь огромный зал неестественно набеленных картин, и мне делается все жутче от их вида и содержания. Кажется, я попал в дом умалишенных. То бросаются в глаза неестественные цвета изуродованных предметов природы, то обнаженные тела, большею частью женщин, в невероятных поворотах, с невозможными преувеличениями частей и с явным выражением сумасшедших движений. Композиции картин исключают всякий критерий. Тут царит полный сумбур противоестественности, вычурности, сопоставлений, освещений, соединений и раскрасок. Все эти картины кажутся произведениями душевнобольных, их бреда, их бессилия довести до конца свои быстро сменяющиеся фантазии...

Таковы более талантливые вещи, сразу обращающие на себя внимание зрителя. Освоившись понемногу и попривыкнув к общему патологическому тону, начинаю осматривать более спокойно, не пропуская и второстепенных.

Тут меня поражает непроходимая масса дилетантизма, самого невежественного, безвкусицы, безграмотности, и все это прикрывается псевдоартистической недоконченностью, то есть просто едва допустимой мазней начинающего любителя, бездарного и холодного... Какая бессовестная эксплуатация зрителей! Ведь есть же здесь судьи, бракующие негодные произведения?

В концертах, театрах антрепренеры составляют труппы и программы с большой осмотрительностью, чтобы не быть освистанными публикой, а здесь всякий невежда и шарлатан фигурирует безнаказанно наравне с талантом. Разумеется, поосмотревшись в зале, где висит до трехсот картин, отыщешь три-четыре порядочные вещи; но ведь какой труд искать сносного в этом легионе малеваний! Как утомляют эти анфилады прекрасно декорированных, идеально освещенных зал, несмотря на успокаивающие тенты над головами и роскошные бархатные диваны и скамьи! Никакого интереса, никакого чувства не возбуждают эти уродцы и недоноски искусства. Неприятно раздражает развязность явной бездарности, корчащей из себя виртуоза; неловко смотреть на бьющие в глаза нагие тела женщин, большею частью чувственно кривляющихся, слабо и условно нарисованных. Особенно жалко видеть рядом с плотской развратной фантазией притворную религиозность нового веяния эти вытянутые плоские фигуры, представляющие святых, с невозможным выражением лиц, рук и манекенным движением всей фигуры, раскрашенных линялыми, едва заметными красками.

Импрессионисты заметно вырождаются, устарели, уменьшились в числе. Сделав свое дело — освежив искусство от рутинного, академического направления с его тяжелым коричневым колоритом и условными композициями, — они сами впали в рутину лиловых, голубых и оранжевых рефлексов. Свежесть непосредственных впечатлений сошла у них на эксцентричность положений, на кричащие эффекты и условную радужную раскраску точками и штрихами ярких красок, сильно забеленных.

В сущности, и неестественно было долго держаться импрессионизму — принципу только непосредственного впечатления натуры, схватывания случайных образов видимого. Художник — по преимуществу натура творческая, одаренная фантазией индивидуальность, которой тягостно постоянное подчинение одной доктрине целой корпорации. В нем как отразителе задач своего момента возникают вдруг прямо противоположные мотивы. Вместо живого реализма импрессионистов, их рабского поклонения случайностям природы он бросается в символизм, где формы природы получают условное применение, неестественно видоизменяются и комбинируются самым невероятным, фантастическим воображением больного душой художника. В символизме всегда есть много условного, головного, теоретического — все признаки старчества. Во всяком случае, это нечто новое, необыкновенное, еще небывалое в искусстве.

Увы, на этих слабых холстах, акварелях и картонах я никак не мог серьезно сосредоточиться; разгадывать эти живописные иероглифы скучно; надо перевертывать всю обыкновенную логику и, главное, надо знать условные знаки этих мудрецов. Как видите, здесь не чистое искусство: искусство берется здесь как средство для выражения проблем условными формами, выдуманной раскраской, невероятным освещением, неестественным соединением органических форм природы.

И все это только попытки, намерения, далеко не достигающие цельности художественного произведения. Меня же, как я уже сказал, никакие, даже благие намерения автора не останавливают, если его произведение плохо, то есть если в нем нет искреннего одухотворения. Несовершенство формы, неумелость, грубость примитивных средств — все недостатки можно забыть перед одухотворенным цельным созданием искусства, каковы многие мозаики IX — XI веков (в Мессине, в Салерно и других городах Италии). Но холодное притворство современного человека, пыжащегося казаться наивным, детски умиленным в простоте сердца! Убеленному сединами лепетать детским языком, ходить в костюме трехлетнего младенца — смешно. А есть и такой чудак в Париже — знаменитый Пювис де Шаван [Пюви де Шаван Пьер (1824 — 1898) — французский декоративный живописец, автор росписей в парижской ратуше, в Парижском университете и особенно известных — в парижском Пантеоне (на сюжеты жизни св. Женевьевы, патронессы Парижа).], породивший целую школу таких же ребячествующих в искусстве. Сюжеты для своих созданий (по традиции) они берут или религиозные, или самые возвышенные, патриотические. Их произведения высоко ценят, им делают национальные заказы для поднятия духа и нравственности. Как в древней Греции, во время упадка веры в богов, возник вкус к архаическим, первоначальным образцам производства богов, так теперь в Париже, в Пантеоне [Усыпальница великих людей Франции, получившая свое название от античного храма, посвященного всем богам.], Hфtel de Ville [Городская ратуша.] и во многих других правительственных учреждениях, роскошно заново отстроенных и великолепно декорированных, живопись на стенах и плафонах заказана Пювис де Шавану и другим работающим в том же роде. На нынешней выставке в Champ de Mars [То есть в “Салоне Марсова поля”.] стоит шесть произведений Пювис де Шавана, сделанных по заказу для Hфtel de Ville.

Во-первых, плафон: “Виктор Гюго подносит свою лиру городу Парижу”. Чернильными, слабыми, вялыми, размазанными контурами на фоне белой извести нарисован Виктор Гюго; в белых античных драпировках перед античной женщиной (город Париж) предстоят и еще какие-то фигуры — все они белые, с манекенными движениями и без всякого выражения на белых лицах, обведенных пухлым серым контуром. Кое-где пущен разбел тех же чернил, да фон раскрашен слабо под золотую мозаику охристой краской, расписанной квадратиками. Четыре дуги, изображающие: 1) патриотизм, 2) милосердие, 3) усердие художников, 4) интеллектуальный очаг. Шесть “тимпанов”: 1) разум, 2) фантазия, 3) красота, 4) неустрашимость, 5) культ памяти, 6) вежливость.

Описывать все эти панно можно только со стороны их комичности; они все безжизненны, скучны и смешны... Но от этих работ французы в восторге; аристократия смотрит их целыми толпами. О них рассуждают, — и не одни французы: русские художники и корреспонденты, пишущие об искусстве, дамы в гостиных и на улицах — везде говорят о работах Пювис де Шавана.

Салон Марсова поля слабый, наполненный невероятным количеством никуда не годного малеванья. Большинство выставленных там вещей у нас не приняли бы даже на академическую выставку. Еще никогда не бросалось мне в глаза такое ужасное падение искусства. Я приятно отдохнул на незатейливой вещице нашего молодого художника Костенки. [Костенко Сергей Петрович (1869 — 1900) — жанрист, один из лучших учеников Киевской рисовальной школы, умер в Париже.] И солнце, и воздух, и живое выражение нашего провинциального персонажа перед зверинцем без всяких вычур и шаржа, исполнено широко и просто. Портреты княгини Эристовой, подписывающейся Mary, исполненные пастелью, также невольно останавливают своей серьезностью исполнения, вкусом, натуральным тоном и прекрасным строгим рисунком. Маленькие работы Прянишникова хотя и суховаты, но приятно блестят натуральной свежестью колорита. Но за всю муку и хандру по бесконечным залам Салона я отдохнул с наслаждением перед миниатюрными перлами нашего И. П. Похитонова. [Эристова Мария Васильевна, княгиня, урожденная Этлингер (художественный псевдоним “Мари”, “Mary Kazac”), Прянишников Иван Петрович (1841 — 1909) и Похитонов Иван Павлович (1850 — 1923) — русские художники, навсегда обосновавшиеся за границей (Эристова-Казак — с начала 90-х годов, Прянишников и Похитонов — еще раньше). Эристова — пастелистка, ученица М. А. Зичи; впервые начала выставлять в Петербурге в 70 — 80-х годах и работала еще в 1920-х годах в Париже. Прянишников, получивший художественное образование в известной парижской мастерской Глейра, — автор пейзажей и небольших картин из русского военного быта, иллюстратор. Похитонов — автор многочисленных, тщательно выписанных миниатюрных пейзажей. П. М. Третьяков, высоко ценивший произведения Похитонова, собрал в своей галерее двадцать три работы художника.] Из десяти его вещей большая часть представляет картинки из Торре дель Греко, на Неаполитанском заливе. Сколько блеска, свежести, какая выдержка рисунка и тона везде, особенно на зданиях! До полной иллюзии. А фигуры так рисовали только Фортуни да Мейсонье. Несмотря на их микроскопические размеры, они безукоризненно и глубоко проштудированы на воздухе, на солнце, со всеми мельчайшими изгибами формочек и кажутся в натуральную величину.

Мое описание выходит очень тенденциозным, как будто бы я способен хвалить только свое, русское. Я начинаю усиленно припоминать, что произвело на меня хоть какое-нибудь впечатление, — и, разумеется, не могло не быть прекрасных произведений и у иностранцев. Картина Деланса [Делаис Поль Луи (1848 — 1924) — исторический живописец, жанрист и портретист (ученик Жерома).], декоративное панно для коммерческого трибунала в Париже: в 1258 году старшина купцов сопровождает синдикат корпорации к Этьену Буало для редакции книги о ремеслах. Вещь эта сочинена свежо и натурально, написана широко, смело до необыкновенной виртуозности, лица типичны, выразительны. Жаль только, что художник, вероятно, считал своею обязанностью, для общего впечатления декорации залы, держать в картине самые слабые, акварельные тона. Картина и теперь уже имеет вид линялой акварели. Какая ошибка бояться силы красок для декоративной живописи! Не боялись этого Рафаэль, Микеланджело, Перуджино, Пинтуриккио, Массачио, Гирляндайо и создали какие чудесные вещи! И теперь еще перед ними никто не жалуется на силу красок. А вещи Пинтуриккио даже с наклеенными рельефными предметами из золота сохранились, как сейчас написаны, в библиотеке кафедраля [Собора.] в Сиене, и это производит очаровательный эффект, несмотря даже на грубую яркость красок и резкость контуров. [Цикл фресок на стенах библиотеки Сиенского собора (из жизни папы Пия II — Энея Сильвия Пикколомини) — наиболее значительное произведение Пинтуриккио (Бернардо ди Бетто Бьяджи) (1454 — 1513), живописца умбрийской школы.]

Гвоздем выставки Марсова поля, если уже необходим гвоздь по парижским нравам, считаются две вещи: “Дорога креста” — Голгофа, куда несет свой крест Христос, сопровождаемый современными нам людьми, Ж. Беро; другая — “Все умерло” бельгийца Л. Фредерика.

С легкой руки немецкого художника Уде много теперь появляется картин, где Христос присутствует в обществе теперешних людей. Ж. Беро уже не первый раз сводит Христа в обстановку нашего времени. На нынешней его картине публика разделена на два лагеря. С левой стороны буржуа всяких состояний выражают Христу свою ненависть жестами, криками и поднятием камней на великого страдальца. Справа, напротив, — коленопреклоненные, со сложенными благоговейно, по-католически руками, ждут его благословения. Готовые под венец жених с невестой, израненный солдат, удрученный бедняк составляют совсем особую сцену в картинке г. Беро [Беро Жан (род. 1848) — художник, приобретший известность многочисленными жанрами, изображавшими жизнь Парижа (в том числе ночного веселящегося Парижа), и картинами на евангельские сюжеты в современной обстановке (картины “Дорога Креста”, “Голгофа”, “Мария Магдалина” и др.). Говоря о портрете “старичка писателя” (Армана Сильвестра), Репин имеет в виду картину Беро “Искушение св. Антония”. Уде Фриц Карл (1848 — 1911) — немецкий художник-жанрист, изображавший сюжеты из евангелия в современной, преимущественно крестьянской обстановке.], — надо сказать, картинке лубочной, тенденциозной и совсем не художественной. Не видно в ней ни искренности, ни таланта. Ловкий расчет на массу делает свое дело. Художник весьма оборотистый человек: кому не нравится это моральное направление религиозного характера! Рядом стоит его картина совсем другого пошиба: перед лежащим на пригорке молодым человеком в шляпе и пиджаке, курящем беззаботно папироску, дефилируют прямо по воздуху, даже без облаков, современные девы разных характеров и положений: аристократка с лорнетом, гризетка с улыбкой, канканерша с закинутой на небо ногой и так далее, до простых разносчиц и служанок. Все эти девицы в современных костюмах. А если это не по вкусу иному зрителю, то рядом стоит маленький портретик старичка писателя (Armand Silvestre), курящего и осененного по плечам двумя голенькими музами. Эта картинка написана особенно старательно. Есть и еще три портрета, уже без всяких претензий и такой же маленькой величины.

Другой гвоздь — порождение влияний сумасшедшего бельгийца Виртца. [“Сумасшедший Виртц” — бельгийский художник Антуан Жозеф Виртц (1806 — 1865), изобразитель ужасов и катастроф, автор картин “Видения мертвой головы”, “Заживо погребенный” и т. п.] Л. Фредерик [Фредерик Леон (род. 1856) — бельгийский художник, известный главным образом монументальными полотнами, изображающими труд крестьян на фоне природы.] своей картиной “Все умерло” совсем напоминает брюссельский музей этого непризнанного гения. Те же коричневые контуры, та же масса голых тел, только с более тщательной выпиской и с большей индивидуализированностью субъектов — детей, женщин, мужчин. Картина бледна, пестра и стара по приему. Но, всмотревшись и попривыкнув к массе задавленных мертвых тел с кровавыми подтеками и лужами крови, начинаешь различать раскаленную лаву, плывущую сверху, падающие и давящие людей каменья, раскаленные огнем облака. Посреди дыма и огня ветхий деньми бог Саваоф в отчаянии схватывает рукой свою седую голову. Внизу, справа, только одна молодая фигура — так же, как и все прочие, мертвая — одета в черную мантию духовного покроя, на ней лежит брошенный меч...

Третьим гвоздем выставки, по справедливости, являются акварели Тиссо [Тиссо Джеме (Жак Жозеф) (1836 — 1902) — французский живописец и гравер-офортист (долго живший в Англии), известный главным образом своими иллюстрациями к “Жизни Христа” (так называемая “Библия Тиссо”).] — большая серия акварелей из евангелия. Очень интересная коллекция. Не пропущено ни одного события евангелия, а некоторые разработаны по несколько раз и с разных сторон. Есть вещи, полные оригинальности, воображения, художественности. Некоторые композиции совпадают с иллюстрациями на эти же темы нашего Иванова. Особенно убедительно действуют картины местной природы, среди которой проходит, развиваясь, жизнь богочеловека. Много выражения, много типов. Жаль, что автор слишком увлекается местным характером уже настоящего времени. И часто вместо древних евреев он представляет среднеазиатских татар и арабов с их теперешней реальной обстановкой простого народа. Нигде на старых памятниках того времени не встречается подтверждений такого сходства. А художники, с легкой руки Ораса Берне [Верне Орас (1789 — 1863) — баталист, придворный художник французского императорского двора, а с 1843 года — придворный живописец Николая I.], часто прибегают к этой модернизации старины. Изображая эту среду в виде грубого простого народа, Тиссо опять-таки отклонился от правды: тут была в те времена и местная аристократия, и зажиточные буржуа, жившие с роскошью, щеголявшие длинными воскрыльями богатых одежд, золотом и камнями. Некоторые сцены страстей страдают шаржем и сбиваются на старогерманскую трактовку этих сюжетов. Тут же стоит одна картина того же Тиссо масляными красками: на камнях какой-то руины сидят удрученные горем мужчина и женщина; к мужчине боком пододвинулся Христос, истерзанный, покрытый ранами; он положил свою обагренную кровью голову в терновом венке на плечо несчастного ближнего и показывает ему свои изъязвленные руки. Картина неприятна красно-коричневым тоном и грубостью выражения и очень близка к “страстным” картинам XIII и XIV веков. Публика еще очень интересуется евангельскими сюжетами, как и всеми другими, где есть проблески идей высшего порядка. Как наверху, перед “Голгофой” Беро, здесь постоянно и непрерывно движется вереница зрителей, громко выражающих свои впечатления.

Надо сказать, что снисходительность парижской публики удивительна. В самых посредственных вещах она находит хорошие стороны и спешит громко указывать на них: порицаний и не слыхал даже самым плохим малеваниям.

Много есть хороших портретов. Мне особенно понравился один — работы англичанина Уистлера. [Уистлер Джемс Аббот Мак Нейль (1834 — 1902) — английский живописец, офортист и литограф, близко стоявший к школе французских импрессионистов.] Представляет он фигуру во весь рост страстного спортсмена, во всем сереньком: в чулках, обтягивающих сухощавые ноги, в каскетке, едва прикрывающей неугомонную голову; этот молодой, испытанный жизнью человек весь погружен в разнообразный мир спорта. Кажется, я встречал его, да и не его одного, в Неаполе. Он отличный наездник, велосипедист, великолепный гребец на гичке, первый во всех играх. Он объездил весь свет, перепробовал все. И вот теперь, еще весь в состоянии инерции предыдущих подвигов, он страстно думает, что бы еще изобрести, чтобы удивить товарищей, считающих его уже давно первым во всех подвигах забав и приключений.

Пора кончить про этот Салон; письмо вышло длинно и малоинтересно. Есть еще один Салон, гораздо больший, во Дворце промышленности. Есть еще Салон “независимых” — анархистов в живописи. Но об этих уже в другой раз, если не пропадет охота писать и вызывать скандальные препирательства, называемые у нас полемикой.

Забыл было: несколько слов о скульптуре.

Скульптура Марсова поля не богата даже численно. Как всегда у французов, она изобилует чувственностью; много подражаний Родену [Роден Огюст (1840 — 1917) — знаменитый французский скульптор.] и Микеланджело. Обратилось в манеру: в грубом случайном куске мрамора обработать голову или часть фигуры в виде горельефа, тонко-тонко законченную. Особенно здесь поражает бедность идей во французском искусстве.

В скульптуре, как искусстве дорого стоящем, художники с совестью чувствуют необходимость осветить разумом свою капитальную работу, и появляются курьезы вроде № 5: Ббрнард изваял двух колоссальных слепых, мускулистых, сильных, молодых, но грубых идиотов. Один лежит, другой стоит, изогнувшись и опершись на лежащего ногой, которая стопой своей совсем вросла и стушевалась с бедром лежащего. Под этой колоссальной группой подпись: “Я чувствую двух человек во мне” — “Je sens deux hommes en mole”. [Барнард Джордж Грей (род. 1863) — американский скульптор, автор многих монументальных произведений (скульптур Пенсильванского Капитолия и др.). В молодости учился и работал в Париже (1883 — 1896). Испытал влияние Родена. Мраморная группа “Я чувствую двух человек во мне” (или “Две натуры”, 1893) находится в Metropolitan Art Museum (Нью-Йорк).] В отделе прикладного искусства — objets d’art [Изделия прикладного искусства.] есть чудесная миниатюрная группа: стальной рыцарь целует фею из слоновой кости; она исполнена с необыкновенной тонкостью, изяществом и выражением.

Датчанин Гансен-Якобсен [Гансен-Якобсен Нильс (род. 1861) — датский скульптор.] выставил огромного мускулистого человека, лежащего беспокойно, неловко и смотрящего в небо. Подписано: “Астрономия”. Внизу длинная цитата: “Le Sphinx, au regard йtonnй, au sourir mysterieux, c’est L’Astronomie” [“Сфинкс с удивленным взглядом, с таинственной улыбкой — вот Астрономия”.] и т. д.

Есть лежащая мраморная женщина страшной толщины; она закрыла голову руками и спрятала лицо, предоставив публике рассматривать свое непомерное тело. Есть голая старуха ужасающего безобразия; провалившимися глазами она дико смотрит, пугая своим видом: “Все в огне гореть будете”.

Стоит, между прочим, декорация камина такой отвратительной порнографичности и такой бездарной работы, что решительно недоумеваешь перед терпимостью публики и слепотой жюри. Удивляешься, как такие открытые оргии разврата в искусстве получили здесь право гражданства! И помещаются на выставках рядом с произведениями наивной веры и детского благочестия. Это рынок — чего хочешь.
 

1|2|3|4|5|6|7|8|9|10 


М. А. Балакирев.

И. Е. Репин. Портрет Нади и Веры Репиних (1877 г.).

Э. Ф. Направник.



 

Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Репин Илья. Сайт художника.