Письменная переписка с Веревкиной 1893 года

В. В. Веревкиной

5 марта [18]93.

В последнем письме Вашем, многоуважаемая Вера Васильевна, Вы производите утешительное впечатление. Сила натуры вступила в свои права талант работает, так и следует.

Я так люблю видеть Вашу энергическую руку, водящую кистью по холсту уверенно и бойко. Буду очень рад, когда Вы соберетесь опять написать этюд в моей мастерской. На этот раз Вы возьмете живую натуру, попросите хотя бы M-lle Андреевскую вот только далеко ездить...

Я буду у Вас на этих днях завтра может быть, если удастся, и тогда условимся о днях и часах, в которые Вам и мне будет удобно без обоюдной помехи.

Действуйте, действуйте! Прекрасно. Не скомпановали ли Вы чего-нибудь нового? Привезите в д. Жерб[ина].

И. Репин.

Бумага моя самая ординарная; только я пишу развернув лист, на внутренней стороне поперек — правда, скучно переворачивать, да ждать пока высохнет, а так удобнее.

 

4 июня [18]93.

Здравнево.

Да, конечно, Вы хорошо сделали, что поступили в академию. Пугает пошлость, заурядность среды, ординарщина в искусстве; но я верю в Ваше внутреннее изящество и Ваш талант, который и во тьме будет светить и тьма не обнимет его. А гипс, особенно уже фигура, ничего дурного в себе не содержит. Забудьте, что это гипс; помните, что в этой белой, несимпатичной оболочке заключена работа гения Греции целого поколения даровитейших художников, в исключительно-счастливой среде для наблюдения прекрасных живых форм человека... Не думайте о гипсе, стремитесь только изучать эти сильные, полные красоты тела, и тогда Вы проработаете пять лет без скуки и с великой пользой для искусства. В искусстве нельзя отрицать преемственности, и, конечно, лучше воспитываться на гениальных образцах, чем на образцах пошлости, упадка, барокко или какого-нибудь мове-жанра ходячей опереточной среды, так царящей в умах посредственности.

Не подумайте, чтобы я ставил гипс выше натуры. Натура впереди, и большая выдержка и подготовка не может повредить настоящему дарованию.

Вы желаете знать, что я делаю хорошего или дурного. Опишу все, и судите сами, что хорошо, что дурно.

Во 1-х, большое, сложное хозяйство. Встаю в 1/2 четвертого утра и распределяю разнообразные работы работникам; работы тесно связаны с временем и тянутся последовательно, нескончаемо. Все это удовлетворение нужд насущных, серьезных, как жизнь, как смерть, как благоденствие, и буквально животная сфера. Жизнь кругом меня, здесь, во всех существах, ситуациях и обстановке так крепко присосалась к земле, так корыстно материальна до скаредности и так серьезна по своей реальности, что искусство представляется мне чем-то странным, неуместным. Первое время его совсем отрицаешь, считаешь то праздным, то ничтожным и, наконец, совсем ненужным. На сердце ложится броня материальности, и всякая мысль об искусстве заглушена... Но не надолго. Под спудом тлеет огонек и мучительно выражается в тоске по искусству. И грезится, что где-то там вдали, как колоссальный монумент, искусство подымается все выше и выше, светит все ярче и ярче в глаза и все существо тянется туда, туда. Ничего не чувствуешь, ничего не видишь, кроме того. Заглушенная искра увеличивается до опасных размеров и грозит взрывом вулкана... И хочется прямо в Италию, в эту теплую колыбель искусства. Отдохнуть, упиться этим божественным нектаром.

Однако не в моем характере — поддаваться среде и киснуть, и хиреть втихомолку. Нет, я из скучного, неустроенного, прозаичного дома здесь затеял устроить удобное житье, простое, но симпатичное, приспособленное к обстоятельствам и местности. Расширить мастерскую, осветить все светом сверху, поставить большой, романский камин и лестницу кверху. Посреди дома возводится башня, настоящая башня, с зубцами, балконами, террасами и комнатками для жилья и гостей и лестницами для всходов. Вот уж два почти месяца, как у меня на дворе кипит созидательная работа. Мастера большею частию евреи и между ними — особенно главный строитель — есть люди сметливые, ловкие и способные понять и сделать по моему вкусу. Думаю, что недельки через три-четыре будет кончено. Наш прелестный зеленый дворик и часть сада очистится, уберется от этих надоевших баррикад, бревен, досок, щепок, стружек; везде навалены груды обрезков, опилок, щепок, жердей, козел — не пройти. Стук топоров, визг пил, чиканье рубанков сопровождаются теперь стукотней и громом железа от кровельщиков.

Мы живем теперь в маленьком, тесном флигельке. Столовая, гостиная, классная и мастерская моя — все совмещает одна комната. Меня постоянно отвлекают вопросами то строители, то работники, то поденщики, то приезжающие по делу люди. И в часы досуга я пишу иногда эскизы и рисую рисунки. И совсем из “другой оперы”. Из этой тесноты, сутолоки и прозы жизни меня потянуло в мир Данта. Мне представилось, как этот преследуемый злой судьбой гений Италии, после долгих мытарств по бесконечным безднам Ада, удручаемый невыразимым воплем страдания грешивших душ, попадает наконец в Чистилище.

Подымаясь из бездны по широкой лестнице, он видит прекрасную Беатриче, предмет его долголетних обожаний и по смерти. Он узнает ее и в этой райской обстановке, в этом море цветов и света... Радость, счастье... ноги подкашиваются, слезы градом... После мрака и скрежета, свет и пение райских птиц...

Потом некоторые сцены из самой петербургской жизни... Ну, это, я думаю, Вам надоело слушать. Простите, Вера Васильевна.

Пишите и Вы мне подробности из Вашей жизни и занятий искусством. Желаю Вам успехов в искусстве и побед над суровыми Савонаролами.

И. Репин.

Но берегитесь Дон-Жуанов.

 

2 августа [18]93.

Здравнево.

Многоуважаемая Вера Васильевна.

Простите меня, я увидел, пробежав наскоро Ваше письмо (в 5-ом часу утра, в то время как два работника пилили большую ель для балок), что я огорчил Вас своими ненужными рассуждениями. Мне сделалось так больно, так жалко потерять Ваше доверчивое, доброе расположение ко мне!..

У меня часто выходит с письмами, что вместо шутливого тона выходит безобразно тупо. И я не замечаю сам в ту минуту, когда пишу, а после чувствую всю свою тяжеловесную грубость вместо игривости.

Но нет худа без добра. Я стал, придя домой, перечитывать Ваше письмо, и оно поразило меня своей художественностью до того, что я забыл огорчение, перечитываю его и наслаждаюсь.

Какая грация, какая легкость языка, какое изящное парение мысли! Все тронуто так мило, вскользь, с такою ясностью души, с таким образованным умом!.. Да, Вы и здесь такой же необыкновенный талант, как в живописи.

Божьей милостью поэт”, как говорит Гейне о своем Иегуде Бен Галеви.

Если Вы отрицаете влияние на Вас окружающих Вас культурных умов, то я тем более преклоняюсь перед Вашим дарованием.

Ради бога, не примите это за лесть, или еще хуже, за иронию, [в] которой Вы уже упрекаете меня; нет, верьте, это искреннейшая дань поражающему меня явлению.

Вы очень ошибаетесь, думая, что я склонен к спирит[уал]изму и приписываю только прочим сынам Земли безобразно тупой материализм. О, нет, материализм прежде всего я чувствую в себе, и в такой степени, что он заглушает во мне многие духовные начала. И при этом, каюсь, я его так люблю, что ни за что не согласился бы сделаться исключительно духовным существом. Видите, опять безобразно, тупо, но совсем откровенно, я ненавижу всякие декоративные плащи, а уж особенно [ненавистно] мне рядиться!..

Как Ваше здоровье? Все ли еще ездите в город к врачам? Скоро ли совсем переедете туда? Остается ли в городе Ваш прежний адрес? Как идет Ваша живопись?

А у меня, с тех пор как я проболтался Вам о своих затеях, как рукой сняло всю живопись. Ни за карандаш, ни за кисти не брался. И чувствую себя ничтожнейшим человечком, дилетантом хозяйства средней руки.

Как мало у меня чувства собственности! И теперь я не верю, что все здешнее обзаведение мое. И хоть сейчас готов бросить это теплое гнездо и уехать навсегда.

Еще раз простите, не сердитесь.

И. Репин.

Кажется, я на сентябрь месяц катну за границу. В Мюнхен хотя бы. Освежиться надо. В Италию тянет — ой, как тянет! “По ней душа и стонет и тоскует”...

 

18 авг[уста 18]93.

Здравнево.

Как Вы меня насмешили, Вера Васильевна, Вашей Наполеонидой Месмахару! Это прелестно написано. Но я, признаюсь, немножко конфужусь за Вас. — Ну стоит Вам с Вашим талантом хлопотать, ездить к Бруни, убеждать ничего не могущих чиновников! К чему все это? Да, наплюйте (извините за выражение) на всю эту чепуху. Поступайте просто, как все, разве Вас не отличат!! Ну, пробудете по одной трети в кл[ассе] голов и фигур. Что за важность. А потом пойдете шагать. Без всяких хлопот, унижений, ожиданий, приседаний. Будете идти независимо как истинный художник, и всякий мелкий чиновник тогда будет деликатно уступать Вам дорогу и шептать знакомому собрату на ушко: “Наша гордость, наша слава! Талант”. И тогда все снисхождения будут Вам даром валиться; а теперь, ради бога, бросьте эти ненужные хлопоты. Я верю что и в гипсе, как даже в чертежах, Ваш блеск и красота будет привлекать к себе и трогать сердце всякого педанта.

Успеха! Успеха Вам желаю.

И. Репин.

 

4 сент[я6ря 18]93.

[Здравнево.]

Вы меня очень обрадовали Вашим последним письмом, Вера Васильевна. И не тем, что Вы поступили в головной класс Академии, а тем, что Вы страдали и плакали над портретом Вашей матери... Каков я!? Радуюсь серьезному горю молодой художницы! Да, мне весело думать, что одна молодая сила уже глубоко увлечена искусством, что несомненный и недюжинный талант проникнут действительной страстью к творчеству и, может быть, уже не бросит и не променяет этой божественной профессии на какую-нибудь мишуру пошлых условностей.

Говорят, любят только тех, кто заставляет страдать; чем больше страданий, тем больше привязанности. Искусство самый опасный предмет любви по своей глубине, непостижимости, вечной новизне, вечной таинственности. В нем больше всего отражается божественное начало в человеке.

Творить что бы то ни было значит фиксировать моменты высших проявлений души.

Ясное дело, что в то время, когда художник запечатлевает на полотно свой экстаз, он так полон своим настроением, что всякий штрих его освящается особым миром воображения и имеет несравненную силу выражения достигаемого (для проникнутого своей идеей)... Пройдет этот подъем духа; человек будничным, ординарным взглядом посмотрит холодно. И... дастся диву: где же все это?! А между тем то было! И всякой душе, способной подниматься до вдохновения, то будет понятие. В счастливый момент духовной жизни зритель испытает то же счастье, какое испытывал автор!.. Ой, как длинно! Ой, как скучно. Правда? И это будет вполне зависеть от Вашего настроения. Или прочтете, зевая, не дочитаете, или божественный трепет пробежит по Вашим волосам, когда Вы вспомните те лучшие моменты Вашей жизни.

Итак, Вы обречены на страдания и радости творчества. Бросьте искусство, то ли дело свет! жизнь?!.. Нет, теперь ни на какой свет, ни на какую жизнь Вы уже не променяете искусства. Везде Вас будет преследовать тоска по нем, все будет казаться пошлым, скучным, ничтожным. К нему! К нему!.. Только там счастье, — даже в несчастии там есть значение. Что ж тут хорошего? Чему же Вы радуетесь? — скажете Вы. — Ведь это несчастие. Нет, я радуюсь, если мир наполняется существами, отражающими в себе внешние проявления духа.

Потому-то и надо дорожить удавшимися местами, настроение не повторяется, как ничто в этом мире.

И. Репин.

 

[1893 г. Петербург.]

Многоуважаемая Вера Васильевна.

Очень жалею, что не застал Вас в Вашей мастерской. Живопись на Красовском мне не понравилась — опять много ординарности. Я думаю, Вам еще нужно написать один этюд у меня. — Вы меня, я вижу, не поняли. Особенно руки, да и голова — прием заурядный: плод дрянной школы. Но чем я был восхищен в мастерской Вашей, это Вашим эскизом — “Дуэль”, вероятно. Неужели это Ваша личная композиция? Это свежо, живо, впечатлительно и богато...

Напишите, когда еще Вы будете там? Но я при первом же досуге заеду к Вам до 2-х ч[асов].

Преданный Вам И. Репин.

 

Суббота. [1893 г. Петербург.]

Многоуважаемая Вера Васильевна.

Благодарю Вас за крупный почерк и белую бумагу. Но как это досадно, что Вам, в самом деле, так много фатальных препятствий! Однако я надеюсь, что вся эта серия бед пройдет как ненастье и наступит чудесная погода Вашей жизни, как сегодня на улице у нас и солнце, и тепло, и весной пахнет. Да, Вы не отчаивайтесь; с Вашим талантом и при Вашей молодости, Вы все превозможете и создадите что-нибудь новое, хорошее нашему художественному миру. Он хоть и бедноват у нас, но заметно просыпается к новой жизни прекрасной. К свету, пластике и очаровательным тонам природы.

Я посоветовал бы Вам, всякий раз, как сеанс с модели не состоится, затевать какой-нибудь эскиз, набросок, новый или продолжать начатый только, ради бога, не вдавайтесь в хандру, в отчаяние, в апатию.

От всей души желаю Вам всяких удач.

И. Репин.

 

25 сент[ября 18]93.

Калинкина пл., 3/5. [Петербург.]

Мне очень хочется Вас видеть, многоуважаемая Вера Васильевна. Сообщите, в какие часы Вы бываете дома и когда я мог бы, без помехи Вашим занятиям, отнять у Вас часок?

Из Витебска Ваше письмо мне доставили. Эффектно блеснул красный конверт. Но что он заключал!

Нет, у Вас положительно есть литературный талант. Этот осенний набросок Ваш дышит такой живой природой, с ее ароматами и живительным воздухом. Это мастерски набросанный эскиз блестящими серыми тонами; сильно и ново, несмотря на такую вековечную тему. Браво!

Мне даже неприятно хвалить Вас: боюсь, Вы заподозрите меня в лести или каком-нибудь дурном умысле. А между тем, я чистосердечно не могу удержать своего восторга перед этими юными шедеврами. Ведь видно, что это льется само, без всяких усилий, придумываний. Тут виден “божьей милостью поэт”... Ох, как много, и как неуклюже, старо написано, простите, — от себя не уйдешь...

А Веревкина это та самая художница, дочь коменданта Петропавловской крепости здесь. [Марианна Владимировна Веревкина, художница, ученица Репина (с 1906 г. училась у Ашбе в Мюнхене). Репин писал с нее портрет в те же дни, когда работал над известной картиной, изображающей хирурга, проф. Павлова, за операцией. М. В. Веревкина случайно на охоте прострелила себе кисть руки, которую оперировал проф. Павлов. На портрете Марианна Веревкина написана с подвязанной рукой. Портрет находится у художницы в Швейцарии.] Но я у нее не был. Телеграмма моя была адресована неверно (я все путаю), вернулась ко мне в Витебск, я подумал, что она уже приехала в Петербург. Вышли сожаления. А впрочем, я торопился домой и не был расположен особенно гостить. Теперь ликвидирую свои дела здесь и готовлюсь к отъезду в страну Алигьери; в рай или ад попаду, не знаю.

И. Репин.

Мои свободные часы: от 2 до 3-х дн. и 7 — 8 веч. Но если Вам они неудобны — сообщите: найдутся и другие, когда Вы более свободны от занятий.

 

[1893 г. Петербург.]

Многоуважаемая Вера Васильевна.

До отъезда на дачу, мне хотелось бы повидать Ваши черные очи. Когда и где можно Вас видеть? Я все еще страшно занят. Освобождаюсь только часов в 5. И вечерами иногда. Не соберетесь ли Вы ко мне как-нибудь? Или черкните когда Вы будете дома вечером на будущей неделе.

Искренно преданный Вам И. Репин.

Не прислать ли Вам Ваш этюд?

 

[Октябрь 1893 г. Петербург.]

Прощайте, Вера Васильевна!

Вы меня очень обрадовали Вашей запиской. Я думал, что Вы меня теперь презираете я просто опьянел тогда от Вашего присутствия. Уверен, что больше не повторится.

Я отложил поездку только из-за сына. Теперь я беру его с собой. Сегодня вечером мы уезжаем. Будьте здоровы.

Если пожелаете, черкните мне в Вену “Poste restante” или [в] Мюнхен.


Лежащая в гробу девушка. Карандашный этюд для картины. 1871. ГРМ.

Чугуевец Жарков. 1868. ГТГ

Борис Григорьев (Репин И.Е.)



 

Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Репин Илья. Сайт художника.