Письменная переписка с Мамонтовым 1898 года

С.И. и Е.Г. Мамонтовым


11 генв. 98 г.

Дорогой Савва Иванович!

Меня мучает совесть, что я уехал не простившись с Вами; да еще наговорил Вам неприятных вещей по поводу исполнения “Хованщины”. Это все вместо той благодарности, которую я чувствовал к Вам все время, живя у Вас, наслаждаясь, кроме комфорта, еще и превосходными созданиями искусства, которые я нигде бы никогда не увидел, если бы не попал в Москву теперь, по Вашему понуканию. Меня и теперь, как прекрасные невидимые духи, всякую минуту сопровождают всплывающие впечатления виденного и слышанного в Москве. То прекрасные мотивы из “Садко”, “Орфея” и “Хованщины”, то развертывают мне превосходные картины декораций, созданные Поленовым, Врубелем, Коровиным, и я все еще полон прекрасными грезами. Очень жалею, что не досидел “Хованщины” и уехал. [Самым любимым делом моего отца была его “Частная Русская Опера”. Открытие ее состоялось 9 января 1885 г. оперой Даргомыжского “Русалка”. Для художественного оформления постановок своего театра отец неизменно привлекал кого-нибудь из своих друзей-художников. “Русалкой” занялся В. М. Васнецов; он создал эскизы декораций и костюмов и участвовал во всех мелочах оформления спектакля вплоть до грима артистов. Писали же декорации по эскизам Васнецова молодые художники, ученики Поленова, и среди них И. И. Левитан, впоследствии — столь прославленный пейзажист.

Вот что пишет в своих воспоминаниях об этой постановке сам Васнецов: “Костюмы главных персонажей пришлось также обрабатывать нам самим. Глаз Саввы Ивановича, разумеется, вникал во все исключительно, до узелка веревочки на лапте. Он витал всюду. Помню его крайне смущенный вид, когда предстал перед ним Мельник в виде не то франтоватого полотера, не то трактирного полового. Ну, конечно, к огорчению парикмахера, пришлось нам порастрепать волосы и весь костюм его привести в надлежащий художественный порядок. А когда дело дошло до сумасшедшего мельника, то досталось тогда и рубахе его и прочему. Все очень чистенькое и выглаженное было разорвано и истрепано нашими собственными руками и приведено в самый сумасшедший вид к великому огорчению бутафоров и тех же парикмахеров. Добродушный наш Мельник, славный Бедлевич, очень обрадовался нашей трепке, а сам Савва, вижу, совсем повеселел. Принялись за Русалку, досталось тогда милой, уважаемой Н. В. Салиной. Волосы ее, собственные и прекрасные, тоже надо было не пожалеть растрепать по-нашему, и каждая складка на платье Русалки должна лежать так, как нам нужно. Водяные цветы, травы должны опять ложиться и сидеть по нашему капризу, купавка в волосах должна быть вот тут, а не на другом месте. И пришлось ей, бедной, должно быть, не мало претерпеть — не смотришь ведь, свои у нее волосы или чужие, больно или нет... Русалок тоже пришлось размещать и рассаживать по сцене самим”. И правду сказать: подводное царство вышло не худо. Русалка своим дивным пением произвела восторг. Слава Русалке! Слава Савве Ивановичу! Да, пожалуй, спасибо и нам — работникам!

Так началась знаменитая “Частная Опера”. Затем были поставлены и другие оперы: “Хованщина”, где Ап. Васнецов так неподражаемо показал подлинный лик воскрешенной им старой Москвы и Руси, “Садко”, “Лакме” и другие с прекрасными декорациями и костюмами Врубеля, Левитана, Серова, Коровина, Головина. Все работали с Саввой Ивановичем во всю меру и силу своего могучего таланта.

Не забыть мне, как изумительно был поставлен Саввой Ивановичем с Поленовым “Орфей” Глюка! Это было полное совпадение глубокого настроения гениальной музыки и дивных декораций Василия Дмитриевича” (из неизданной рукописи в архиве Т. В. Васнецовой).

Во время своего приезда в Москву в январе 1898 г. Репин, остановившись у Мамонтовых, посетил спектакли “Частной Оперы”, где как раз 7 января шел “Садко”, 8 — “Орфей”, 9 — “Хованщина”. Уехал же он не простившись с хозяином, так как последний запоздал вернуться домой, а Репин спешил на поезд, чтобы уехать в Петербург, и потому не дождался его.]

Кроме усталости, которая угнетала меня до того, что я уже плохо воспринимал, еще разболелся зуб, и я, “скрепя сердце”, укатил.

В дороге я раздумывал — не убавляет ли характерности и выражений в “Хованщине” дирижер, которому, как итальянцу, совсем нечувствительно упустить экспрессию музыки другой народности. [Речь идет о дирижере Эспозито; о нем см. в статье Г. Тюменевой, Музыка в жизни Репина.]

Простите, Вам и времени нет читать моих рассуждений. Я глубоко и искренно благодарен Вам за Вашу милую любезность, гостеприимство и за все те чудные впечатления, которые я нигде бы и никогда бы не получил. Спасибо! Спасибо! Не сердитесь на меня и не меняйте ко мне Вашего доброго расположения. Я люблю Вас, как всегда любил, и бесконечно восхищаюсь Вашей талантливостью, разносторонностью и тем неиссякаемым ключом кипучей жизни, который меня всегда освежает и восстанавливает, как здоровый душ, как только мне удается попасть под его струю.

Не забудьте про бюст Поленова, которого Вы так чудесно обессмертили, да, кстати, велите вложить вместе и те маленькие и миленькие вазочки, которые Вы мне щедро подарили. Считаю себя в большом долгу перед Вами.

Ваш И. Репин.

Передайте мой душевный привет всем нашим добрым друзьям: Васнецову, Поленову, Коровину, Врубелю, Остроухову.



А.В. Прахову


19 дек. 98.

Дорогой Адриан!

Прости, что не мог ответ свой прислать к 12 часам. Но за то ответ мой тебя обрадовать должен. У меня на примете есть дивный художник! Из классического мира только он может поставить картины: и мир он знает, и вкусу у него больше всех, и практика была с огромным успехом. Соперничать с ним мог бы разве Альма-Тадема, да и то я не знаю, ставил ли он живые картины...

А имя этого художника: Адриан, а по фамилии — Прахов. К нему, к нему! И от меня ему челом! И просьбу мою нижайшую передай — не отказать.

Лучше его никто не поможет милым красивым дамам!..

Верь, я не шучу.

Твой Илья.

[К отцу моему и в Питере и в Киеве постоянно обращались устроители разных благотворительных вечеров с просьбой помочь им поставить какие-нибудь эффектные “живые картины”. Уменье придумать интересный сюжет, а главное — не только привлечь к участию любительниц и любителей самых разнообразных типов и характеров, но и распределить между ними роли к общему удовольствию — было причиной того, что в зимний сезон иногда буквально отбоя не было от таких просьб.

Чаще всего обращались к отцу студенты Академии художеств. Светские связи постановщика таких “живых картин” привлекали на вечер большое количество знакомых, обычно людей состоятельных, покупавших “программы” и щедро плативших и за них и за “почетный билет”.

Судя по шуточному письму Ильи Ефимовича, можно предположить, что, по каким-то причинам, на этот раз отец не мог сам взяться за хлопотливое и утомительное дело и просил своего старого друга указать ему кого-либо из молодых художников, кто мог бы его заменить.

Последняя фраза позволяет сделать догадку, что постановка предполагалась на Высших женских курсах, где отец мой читал лекции по истории искусств.]

 


10

Яблоки и листья (И.Е, Репин, 1879 г.)

Фото усадьбы 2006г.



 

Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Репин Илья. Сайт художника.