Д.И. ЯВОРНИЦКИЙ

КАК СОЗДАВАЛАСЬ КАРТИНА “ЗАПОРОЖЦЫ”


I

Картина Репина “Запорожцы, сочиняющие письмо к турецкому султану” принадлежит к небольшому числу тех созданий художника, которые не только зрители и критики, но и сам он ценил весьма высоко. Между тем, как известно, высокая оценка собственных произведений отнюдь не была свойственна Репину: напротив того, большинство созданных им картин вызывали в нем острое чувство неудовлетворенности. О том, насколько Репин дорожил замыслом “Запорожцев”, можно судить хотя бы по его ответу А. В. Жиркевичу. Тот спросил у художника — когда предполагает он закончить “Запорожцев”? — “Я уже несколько лет пишу свою картину и, быть может, еще несколько лет посвящу ей, — отвечал Репин, — а может случиться, что я закончу ее и через месяц. Одно только страшит меня: возможность смерти до окончания “Запорожцев”. [Запись в дневнике А. В. Жиркевича от 17 марта 1890 г. (см. ниже).]

Репин знал, что “Запорожцы” — одно из самых популярных произведений его кисти. И действительно, ни одна из его картин не разошлась в таком количестве репродукций, как эта, и ни одну не копировали так часто еще при жизни художника. [В числе тех, кто хотел иметь копию этой картины, был и А. М. Горький: “В бытность Вашу здесь Вы заказали копию с “Запорожцев”, — писал Горькому 12 июня 1901 г. Репин, извещая его, что заказ исполнен двумя молодыми художниками, “учениками моими”; копия эта висела в квартире Горького в Нижнем-Новгороде, а затем поступила в местный музей. См. И. Зильберштейн. Репин и Горький. М., изд. “Искусство”, 1944, стр. 33 — 39.] Широкая популярность этой картины была Репину по душе. Как горячо он обрадовался, когда через два десятилетия после создания “Запорожцев” увидел большое глиняное блюдо, на котором какой-то “природный украинец” барельефом воспроизвел его картину: “Прошлый раз я, в суете, — писал Репин пушкинисту П. Е. Рейнботу, — взяв от Вас великолепный барельеф “Запорожцев”, поставил его бережно на минуту, да и забыл достаточно осмотреть и оценить это свободное воспроизведение. Но это такая прелесть!!! И ведь главное: она сделана казаком, который так хорошо чувствует свою сферу и родные предметы и обстановку и родных братьев-героев. Как он умно прибавил бандуру! Как положил у места еще кобзу! И все типы продуманы, прочувствованы и воспроизведены автором барельефа с душою, по-родственному, прелесть! С будущей оказией я бережно отошлю Вам сей памятник народного творчества милой Украины. Простите, что так долго держу его у себя — наслаждаюсь...” [Из письма Репина к П. Е. Рейнботу от 3 октября 1910 г. — Не издано; хранится в Центральном литературном архиве. Блюдо, о котором пишет Репин, было работой известного гончара Поросного из села Опошни, Полтавской губернии: экземпляр его имеется в Днепропетровском историко-археологическом музее.] Блюдо это так и осталось у Репина, — и он не переставал восхищаться им до конца дней своих. Незадолго до смерти, в восьмидесятипятилетнем возрасте, в письме к другому своему корреспонденту Репин восторженно сообщал, что смотрит “на эту скульптуру с любовью и восхищением”. И дальше: “Я радуюсь и восхищаюсь всякий раз, глядя на его воспроизведение; как он угадал..., как пояснил мои намерения. Я так дорожу этим воспроизведением моей картины живым украинцем, который имеет несомненный талант, чтобы воспроизвести целую картину, писавшуюся годы!” [Из письма Репина к Д. И. Эварницкому от 7 ноября 1929 г. — Не издано; хранится в архиве Третьяковской галереи.]

В 1913 г., решив издать книгу воспоминаний о своем творческом пути, Репин собирался, по свидетельству К. И. Чуковского, “написать также о том, как создавалась им картина “Запорожцы”. [И. Репин. Далекое близкое, стр. 456.] Но из-за стечения неблагоприятных обстоятельств, — из-за смерти Н. Б. Нордман, а потом из-за первой мировой войны, — писательские планы Репина рушились, и своего намерения рассказать о работе над “Запорожцами” он не выполнил. По этой причине ни слова нет о картине в книге “Далекое близкое”. Никаких данных о том, как писалась картина, нет также и в воспоминаниях о художнике, известных в печати. И до сих пор история создания прославленного творения Репина остается малоуясненной.

Все, что имелось по этому поводу в репинской литературе, ограничивалось весьма немногими, чисто внешними данными: услыхав летом 1878 г. в Абрамцеве содержание смехотворного, издевательского ответа, посланного запорожскими казаками за двести лет до этого, в 1676 г., турецкому султану, — художник набросал первый карандашный эскиз “Запорожцев”; весной 1880 г. по маршруту, разработанному Н. И. Костомаровым, Репин с пятнадцатилетним Серовым объездил Запорожье, собирая материалы для большой картины и отыскивая в народе типы старого казачества; наконец, известно, что когда Л. Н. Толстой, 7 октября того же 1880 г., впервые посетил Репина на его московской квартире, то одним из наиболее значительных произведений, находившихся тогда в работе в мастерской художника, были “Запорожцы”, и разговор между Толстым и Репиным в основном шел именно о “Запорожцах”. Но завершил это свое произведение Репин лишь через двенадцать лет, что засвидетельствовал сам, проставив на холсте даты: “1880 — 1891”.

В чем же причина такой необычной для Репина той поры медленности в работе над данной картиной, почему Репин в те же годы завершил другие свои капитальные замыслы, большая часть которых зародилась значительно позже “Запорожцев”, а “Запорожцы” оставались незавершенными? Ведь после 1880 г. Репин закончил “Вечорницi”, которые показал в 1881 г. на IX Передвижной выставке, в 1883 г. он демонстрировал на XI выставке “Крестный ход в Курской губернии”, в 1884 г. на XII выставке — “Не ждали”, в 1885 г. на XIII выставке — “Ивана Грозного”, в 1886 г. осуществил картину “Прием волостных старшин Александром III”, в 1888 г. написал большое полотно “Николай Мирдикийский избавляет от смерти трех невинно осужденных” и в 1890 г. сделал два повторения этой картины, — а “Запорожцы”, начатые еще в 1880 г., были впервые продемонстрированы Репиным лишь в ноябре 1891 г.
 

II
 

Вне всякого сомнения, Репин отложил работу над “Запорожцами” поневоле, а отнюдь не потому, что другие замыслы захватили его сильнее. Избрав сложную историческую тему, требующую больших и специальных познаний, Репин оказался не в силах осуществить свой замысел без советчика, который доставлял бы ему необходимые документальные материалы, иконографию, ориентировал бы в музейных фондах. В создании первых исторических полотен Репину неизменно помогал В. В. Стасов, много потрудившийся над разысканием материалов для “Славянских композиторов”, для “Царевны Софьи” и для “Грозного”. Но в работе над “Запорожцами” Стасов не мог быть полезен Репину в той же степени, потому что он не являлся знатоком истории Украины. К тому же Стасов не оценил замысла новой картины Репина, принадлежавшей к числу тех, на которые он, по замечанию художника, вначале “и смотреть не стал”. [См. письмо Репина к Стасову от середины октября 1880 г. — Не издано; хранится в Институте литературы Российской Академии Наук.] Даже летом 1890 г., когда, по собственному признанию Стасова, в “Запорожцах” уже засияли “важные крупные жемчуга” [Из письма Стасова к Репину от 13 июля 1890 г. — Не издано; хранится в Институте литературы Академии Наук.], он все еще продолжал ставить эту картину гораздо ниже других репинских произведений той поры.

И долго возле Репина не было человека, который поверил бы в его замысел и мог бы ознакомить его с бытовым укладом эпохи, с оружием, утварью и прочими подлинными предметами обихода запорожцев XVII века, с литературно-историческими источниками и, наконец, мог бы подыскивать для него живую “натуру”. Лишь около 1887 г. Репин познакомился с настоящим “мастером исторических дел” [Так Репин назвал Л. Н. Толстого, когда тот “подсказал” ему для “Запорожцев” “много хороших и очень пластических деталей первой важности, живых и характерных подробностей” (из письма Репина к Стасову от середины октября 1880 г.).], да еще специалистом именно по истории запорожского казачества. Это был профессор Д. И. Эварницкий [Именно так писал свою фамилию историк в продолжение долгих лет на всех своих многочисленных ученых трудах, за исключением выпущенной в 1890 г. книги “Вольности запорожских казаков”, где стояла двойная фамилия — Эварницкий-Яворницкий. После 1917 г. он начал окончательно именоваться Яворницким.], автор печатаемых здесь воспоминаний.

К моменту знакомства с Репиным Д. И. Эварницкий (1887 — 1940) сделал уже немало для изучения исторических судеб Запорожья. По окончании в 1881 г. Харьковского университета он был оставлен при университете для подготовки к профессорскому званию по кафедре русской истории (чтения курса по истории Украины тогда не допускалось). Темой своей магистерской диссертации Эварницкий взял “Историю запорожских казаков”. Еще в студенческие годы он начал собирать на Екатеринославщине и Харьковщине предания, думы и песни о запорожцах, изучать уцелевшие исторические памятники, посещать те места, где была когда-то запорожская Сечь, участвовать в археологических раскопках, разыскивать уцелевшие историко-бытовые материалы. Около 1886 г. Эварницкий переехал на жительство в Петербург, где принялся за работу в архивах; к этому времени относится и начало его литературной деятельности. Уже в первых своих печатных работах Эварницкий доказывал, что вольное Запорожье всегда служило надежной опорой для народных движений XVI — XVIII столетий, направленных на защиту религиозных, национальных и социально-экономических интересов Украины от посягательств Турции и панской Польши. Эварницкий не был чужд и вопросам искусства. В эти годы он уже не раз выступал в печати с оценками произведений живописи, изображающих жизнь и быт украинского народа. В этих критических статьях историк призывал земляков-художников воспроизводить родную старину. Так, в восторженной статье о художнике-украинце С. И. Васильковском, авторе картины из украинской жизни, за которую Академия художеств присудила ему большую золотую медаль, Эварницкий писал, обращаясь к этому, молодому тогда, живописцу: “перенесись от настоящего в далекое прошлое своей родины, и ты найдешь там и вдохновение и богатейший материал для твоей художественной кисти”. [Д. Эварницкий. По поводу картины С. И. Васильковского. — “Киевская старина” 1886, № 1, стр. 187. В 1900 г. Эварницкий принял деятельное участие в издании альбома “Из украинской старины. Альбом. Рисунки академиков С. И. Васильковского и Н. С. Самокиша. Пояснительный текст Д. И. Эварницкого”. П., 1900, изд. А. Ф. Маркса (ряд рисунков в этом издании воспроизводят предметы из собраний Г. П. Алексеева и Д. И. Эварницкого).] Можно себе представить, как должен был прийтись по душе Эварницкому сюжет картины, заимствованной из запорожской истории, за которую принялся к тому же такой замечательный художник как Репин.

Прослышав про то, что Д. И. Эварницкий переселился в Петербург, Репин предпринял шаги, чтобы познакомиться с ним. Произошло это, — как сообщает жена Эварницкого [С. Яворницька. Спогади про I. Ю. Репiна. — “Зоря” (Днепропетровск) 1940, № 227, от 28 сентября. Сам Д. И. Эварницкий дважды утверждал в печати, что познакомился он с Репиным в 1885 г.; см. его заметку “I. Ю. Репiн про Т. Г. Шевченка” в журнале “Образотворче мистецтво” (1939, № 2 — 3, стр. 70) и заметку “Шевченко i Репiн” в днепропетровском сборнике “Пам’ятi Шевченка” (1939, стр. 131). — Сообщение это представляется нам неточным.], — в 1887 г. (в публикуемых воспоминаниях дата начала знакомства не указана). Скоро Репин убедился, что Эварницкий будет ему чрезвычайно полезен в деле завершения его давнишнего замысла. Общительный, великолепно знающий подлинные документальные и археологические материалы изучаемой им эпохи, Эварницкий был в истории прежде всего художником-энтузиастом: недаром украинский поэт Я. И. Щоголев называл его “завзятым запорожцем..., семь раз ломавшим руку на Днепровских порогах и готовым семьдесят раз поломать ноги, лишь бы только окунуться в Днепр и взобраться на его скалы”. [Из письма Я. И. Щоголева к И. Н. Деревянкину от 15 февраля 1891 г. — Не издано; хранилось в Музее Слободской Украины имени Г. С. Сковороды, Харьков.] Самое ценное в многочисленных работах Эварницкого — это художественная их сторона, личные впечатления автора от посещения исторических мест и записанные им исторические предания и апокрифы. [Наиболее слабым местом научных работ Эварницкого была беспомощность его методологии, произвольность его исторических построений, противоречивость его выводов. См., например, пространную рецензию В. Михневича на книгу Эварницкого о кошевом атамане Ивана Сирко в “Новостях” 1895 г., № 68, от 10 марта, где указаны многочисленные противоречия в обрисовке личности Сирко и подробный разбор “Истории запорожских казаков”, сделанный А. М. Лазаревским в “Чтениях в историческом обществе Нестора Летописца”, Киев, 1896, № 10, стр. 3 — 23. См. также рецензию И. Житецкого на “Запорожье в остатках старины и преданиях народа” в “Киевской старине” 1888, № 11, стр. 36 — 48 (здесь, в частности, как на недостаток Эварницкого указывается, что “почти всеми материалами автор пользуется как достоверными данными”) и отзыв В. Ястребова о книге “Вольности запорожских казаков” в “Киевской старине” 1891, № 2, стр. 352 — 356.] Именно эти качества работ Эварницкого и представляли для Репина неоценимую прелесть. Немалую роль в их сближении сыграло и то, что Эварницкий принялся помогать Репину с большой охотой и действительно сделал для него все, что мог: позировал сам для центральной фигуры писаря, подыскивал для Репина живую “натуру” среди современников-украинцев, рассказывал ему исторические события тех лет, снабжал его документальными материалами, ознакомил его с коллекциями предметов запорожской старины и, наконец, предоставил в распоряжение Репина собственное собрание украинских древностей: тут были и жупаны, и “сапьянцi” (сафьяновые сапоги), и “люльки” всех размеров, и оружие и даже графин, выкопанный с “горiлкою” в могиле близ места бывшей Сечи (очевидно, этот самый графин и написан на картине перед “писарем” — Эварницким). Нечего и доказывать, что все это должно было стимулировать дальнейшую работу Репина и приблизить день завершения “Запорожцев”.

Дружескую помощь историка Репин принимал с большой благодарностью. Через несколько месяцев после знакомства художник предоставил в распоряжение Эварницкого девять рисунков для его двухтомного исследования: “Запорожье в остатках старины и преданиях народа”. Некоторые из этих рисунков были исполнены им специально. В предисловии к первому тому Эварницкий писал: “Автор не может не выразить полной признательности глубокоуважаемому Илье Ефимовичу Репину, доставившему для настоящего сочинения несколько рисунков из собственной коллекции и не отказавшему в добрых советах при выборе их издания”. [Д. Эварницкий. Запорожье в остатках старины и преданиях народа. П., 1888, ч. I, стр. III.] В тот же период Репин подарил Эварницкому первый законченный эскиз “Запорожцев” (масло), ныне хранящийся в Третьяковской галерее. [Эскиз этот впервые воспроизводится здесь, ниже. Следует исправить неточность в подписи под воспроизведением одного из первых эскизов к “Запорожцам” (И. Грабарь. Репин, т. II, стр. 64), где указано, будто он хранится в Третьяковской галерее; в действительности там этого эскиза нет. Очевидно, воспроизведен эскиз, находившийся в собрании И. И. Толстого, ошибочно помеченный Репиным 1892 г., а на самом деле относящийся к середине 1880-х гг. (см. т. II, стр. 281); где он находится ныне — неизвестно.]

В Петербурге Эварницкий прожил до 1892 г., затем бывал в столице лишь наездами. Каждый раз, когда Эварницкий приезжал в Петербург, он неизменно виделся с Репиным. А с переездом историка в 1902 г. на постоянное жительство в Екатеринослав, где он энергичнейшим образом занялся осуществлением заветной мечты — созданием музея украинской старины, — его связь с Репиным продолжала поддерживаться перепиской. Когда в ноябре 1913 г. в Екатеринославе состоялось торжественное заседание, посвященное тридцатилетию литературно-ученой деятельности Д. И. Эварницкого, Репин прислал юбиляру приветственную телеграмму: “Дружески обнимаю бессмертную душу Запорожья”. [А. Авчинников. Профессор Дмитрий Иванович Эварницкий. К тридцатилетию литературно-ученой деятельности. — Календарь-ежегодник “Приднепровья” 1914, стр. 209.] Их переписка продолжалась — с некоторыми перерывами — до последнего года жизни великого художника. Всех писем Репина в архиве Эварницкого сохранилось свыше шестидесяти: последнее из них датировано 31 мая 1930 г.; это значит, что оно было написано Репиным за четыре месяца до смерти. [Ныне письма Репина к Эварницкому находятся в архиве Третьяковской галереи. Сохранившиеся до наших дней ответные письма Д. И. Эварницкого к Репину, в количестве 29 номеров, находятся в архиве Академии художеств в С.-Петербурге.]
 

III
 

К сожалению, Д. И. Эварницкий не вел дневника в годы общения с Репиным, как не написал тогда и своих воспоминаний о нем. Занялся он этим делом уже незадолго до смерти, в восьмидесятилетнем возрасте, и его постигла участь почти всех мемуаристов, которые на закате дней начинают записывать события пятидесятилетней давности. Многое Эварницкий забыл, немало напутал, и кое в чем приписал себе такую роль, какую в действительности играть не мог. Так, несомненно, что когда Эварницкий пришел в мастерскую Репина в первый раз, там уже стояла большая картина, а не эскиз, и притом картина, давно начатая. Следовательно, отнюдь не под влиянием знакомства с Эварницким, — как изображается это в воспоминаниях, — Репин принялся за свое монументальное полотно. Никак не могут претендовать на абсолютную точность изложения разговоров Эварницкого с Репиным, записи которых были сделаны через многие десятилетия. Отдельные встречи с Репиным мемуарист нередко относит к одному и тому же периоду знакомства, в то время как в действительности происходили они в разные годы. Так, в воспоминаниях Эварницкого мы читаем, будто поэт Н. Г. Филянский посетил мастерскую Репина в то время, когда художник закончил портрет Шевченко. На самом деле портрет Шевченко был окончен Репиным еще весной 1888 г., а приезд Филянского в Петербург мог состояться не раньше конца 1890-х гг. Эварницкий утверждает, что Репин подарил ему живописный эскиз “Запорожцев” в 1892 г., в действительности произошло это в 1887 г., а историю поступления эскиза в Третьяковскую галерею мемуарист излагает неточно и притом не без умысла (настоящую историю восстанавливает переписка Репина с П. М. Третьяковым). В тексте воспоминаний Эварницкий цитирует письма Репина без надлежащей точности. Так, он пишет, что 26 октября 1892 г. Репин сообщил ему: “Дорогой Дмитрий Иванович! Запорожцев моих третьего дня купил царь. Ура!” Создается впечатление, будто из этих двух фраз и состояло письмо; в действительности же письмо было посвящено деловым вопросам, а фраза о “Запорожцах” является лишь постскриптумом. Дата записки тоже дана Эварницким неправильно (текст всех цитируемых Эварницким писем Репина сверен нами с подлинниками, хранящимися ныне в Третьяковской галерее). В своих мемуарах Эварницкий упоминает лишь о двух рисунках Репина, помещенных в монографии “Запорожцы в остатках старины”, а их там, на самом деле, опубликовано девять. В некоторых случаях Эварницкий допускает ошибки настолько очевидные, что мы их исправляем не оговаривая: так, например, он называет В. В. Стасова заведующим “русским” отделом Публичной библиотеки, в то время, как такого отдела не было, и Стасов руководил художественным отделом. [Нами опущено несколько мелких эпизодов в воспоминаниях Эварницкого, заимствованных им из печатных изданий или не представляющих особого интереса, так как в нашем распоряжении находятся более точные документальные свидетельства по тем же вопросам: так, опущены биографические сведения о Репине, заимствованные Эварницким из “Далекого близкого”, запись рассказа Стасова о путешествии с Репиным по Испании, описание встреч с В. Бибиковым на квартире Репина, и др.]

Далеко не исчерпывающе повествует Эварницкий о тех украинцах, которые послужили прототипами для главных фигур картины, а между тем рассказ о них должен был бы занять центральное место в его воспоминаниях: ведь с большинством из этих людей Репина познакомил именно он. И изо всех услуг, оказанных Эварницким Репину, эта услуга была, пожалуй, едва ли не самой существенной, так как каждую фигуру в своих исторических полотнах Репин был в состоянии довести до полной выразительности лишь тогда, когда он отталкивался от прототипа, найденного в жизни. Художник не скрывал этого и откровенно признавался: “Задумав картину, я всегда искал в жизни таких людей, у которых в фигуре, в чертах лица выразилось бы то, что мне нужно для моей картины”. [С. Дурылин. Репин и Гаршин. Из истории русской живописи и литературы. М., изд. ГАХН, 1926, стр. 56.] Недаром, обратившись к А. В. Жиркевичу с просьбой позировать для одной из фигур в “Запорожцах”, Репин объяснил ему: “Я подбираю к первоначальному наброску лица среди знакомых или случайно встретившихся” (см. запись в дневнике Жиркевича от 17 августа 1890 г.). Эварницкий мог бы рассказать об этих “знакомых” подробно, так как приводил их к Репину он сам, — но рассказал он об этом весьма поверхностно, а о многих, ко времени писания воспоминаний, успел совсем позабыть. Так, сообщая сведения о людях, которые позировали Репину для одиннадцати персонажей, образующих основу картины, Эварницкий ни слова не говорит о прототипе двенадцатой, являющейся одной из самых ярких в картине фигур. Мы имеем в виду могучего детину без сорочки, сидящего слева, облокотившись о стол; на столе перед ним раскиданы карты. А между тем в 1912 г. в беседе с сотрудником екатеринославского журнала тот же Эварницкий рассказал, кто позировал Репину для этой фигуры, и объяснил причину, по которой художник изобразил этого запорожца полуголым: оказывается, во избежание шулерства “лыцарь”-банкомет обязан был сбрасывать с себя сорочку. [“Як писав Репiн своiх “Запорожцiв”. З оповiдання Д. I. Яворницького. — “Днiпровi хвилi” (Екатеринослав) 1912, № 7, от 5 февраля, стр. 109 — 110.] Чудесная деталь, объясняющая трактовку этой полуголой фигуры, впоследствии была Эварницким забыта и даже не отмечена им в воспоминаниях, написанных позже.

Одной только фразой ограничивает Эварницкий свое сообщение о том, что улыбающийся бурсак, стоящий налево от писаря, написан с украинского художника П. Д. Мартыновича. В действительности же Репин писал улыбающегося бурсака не с самого Мартыновича, а с маски, снятой с лица молодого художника. Об этом в украинской мемуарной литературе существует любопытный рассказ, появившийся еще при жизни Эварницкого. Оказывается, в 1880-х гг. в Академии художеств группа учеников увлеклась практической забавой — сниманием гипсовых масок один с другого. Когда делали форму; с головы Мартыновича, он улыбнулся, и эту улыбку сохранил гипс. “Однажды И. Е. Репин увидел у меня эту маску, — пишет в своих воспоминаниях художник О. Сластьон, — и так она ему понравилась этой улыбкой, что он попросил маску у меня, как вполне пригодную ему натуру для юноши-бурсака в его картине “Запорожцы, сочиняющие письмо к турецкому султану”. С левой стороны, возле фигуры усача (художник Ционглинский), который лупит кулаком по спине полуголого запорожца, помещена молодая, наклоненная, остриженная в кружок голова юноши-бурсака с улыбкой на губах. Это и есть наш любимый Порфирий. Маска эта так и осталась у Репина: наверно, она и теперь у него. Выходит, нет худа без добра. Хоть и помучился Мартынович в наших руках, зато навсегда сберег его образ Репин в своей картине, да еще рядом с запорожцами, которых так любил Мартынович”. [О. Сластьон. Мартинович. Спогади. Харьков, “Рух”, 1931, стр. 173. — В этом издании воспроизведено несколько автопортретов Мартыновича, свидетельствующих о том, как похоже изобразил его Репин в своем бурсаке на картине “Запорожцы”.]

О многих людях из числа тех, кто позировал Репину для “Запорожцев”, мемуарист не упоминает вовсе. Между тем, к их списку можно дополнительно прибавить еще несколько. Так, в поисках натуры для “Запорожцев” Репин использовал в картине отдельные черты внешности артиста Ф. И. Стравинского, писателя и военного юриста А. В. Жиркевича и сына профессора Б. А. Градовского.

Не подлежит сомнению, что портретные этюды, сделанные с этих лиц, находились в числе тех тридцати живописных этюдов к “Запорожцам”, которые Репин демонстрировал в 1891 г. на своей первой персональной выставке. К сожалению, в настоящее время в СССР нет ни одного из этих этюдов. Тот факт, что многие действующие лица картины были написаны художником с натуры, не ускользнул от первых зрителей, увидевших “Запорожцев” на выставке 1891 г. Благодаря тому, что рядом с “Запорожцами” висели тогда живописные этюды к ним, первые зрители имели возможность убедиться воочию, в какой степени художник использовал характерные черты своих “натурщиков” для обрисовки героев картины. Вот что писал, например, рецензент “Петербургской газеты”: “Говорят, что все действующие лица в “Запорожцах” списаны с натуры. Так, в лице писаря нельзя не узнать известного археолога Эварницкого, так много потрудившегося по истории запорожцев. Затем подтверждают сказанное и относящиеся к ним этюды с изображением гг. Тарновского, Рубца и пр.” [“Выставка Репина и Шишкина”. — “Петербургская газета” 1891, № 326, от 27 ноября.] Сообщая, что на выставке демонстрируется 30 этюдов Репина к “Запорожцам”, рецензент “Новостей” писал: “Все это показывает, как упорно работает Репин над своими вещами и как строго относится он сам к себе. Некоторые этюды стоят картин, то же надо сказать и о вариантах. Самое интересное на выставке — “Запорожцы” И. Репина. Дивная вещь!” [Е. С. На выставке картин И. Е. Репина и И. И. Шишкина. — “Новости и биржевая газета” (второе издание) 1891, № 326, от 27 ноября.] А через пять дней, в специальной статье, посвященной “Запорожцам”, тот же рецензент снова останавливается на этюдах: “Картина так хороша, что о ней даже трудно писать. Интерес ее увеличивается еще оттого, что рядом помещено почти 30 этюдов, относящихся к ней. Иные этюды положительно стоят картины. Глядя на них, зритель видит, как зародилась и выросла в голове художника эта удивительная поэзия казацкой вольницы”. [Е. С. “Запорожцы” г. Репина. — “Новости и биржевая газета” (первое издание) 1891, № 334, от 3 декабря.] Третий журналист отмечает: “Репин дает ровно 33 этюда, по которым писал своих “Запорожцев”. Все у него изучено, записано, даже все лица указаны, с кого писал”. [Житель [А. Дьяков]. И. Е. Репин. — “Новое время” 1891, № 5657, от 27 ноября.]

Среди людей, позировавших Репину, бывали и такие, у которых Репин заимствовал лишь отдельные черты для создания своих героев — запорожцев. Об этом нам удалось разыскать драгоценное свидетельство Д. Н. Мамина-Сибиряка. Вот что писал он своей матери из Петербурга, куда приехал весной 1891 г.: “Из лиц познакомился со следующими: Альбов, Потапенко, Луговой, Эмиль Пуп, Григорий Градовский, Нотович, поэт Минский, Фруг, художник Репин и т. д. Интереснее всего мое знакомство с Репиным, у которого я был в мастерской, и он рисовал с меня для своей будущей картины “Запорожцы” целых два часа, — ему нужно было позаимствовать мои глаза для одного, а для другого веко глаз, и для третьего запорожца поправить нос. Опишу как-нибудь этот любопытный сеанс подробно”. [Из письма Д. Н. Мамина-Сибиряка к А. С. Маминой от 17 апреля 1891 г. — Не издано; хранится в рукописном отделении Государственной библиотеки имени Ленина, Москва.] К сожалению, неизвестно, выполнил ли писатель это свое обещание, но даже то, что сообщает он в цитируемом письме, представляет огромный интерес для понимания творческого метода работы Репина.

Эварницкий почему-то ни словом не упоминает о том, что созданию “Запорожцев” предшествовала и сопутствовала огромная работа Репина по сбору материала на Запорожьи в тех местах, где была когда-то Сечь Запорожская, и почти ничего не говорит об использовании Репиным в своей картине типических лиц из народа. Между тем, Репин проделал для этих целей три путешествия на Украину и на Кубань: в 1880, в 1888 и в 1890 гг. О том, сколько энергии пришлось ему затратить, чтобы разыскать и воспроизвести типичных украинцев, потомков его героев запорожцев, можно заключить хотя бы из его ответа на вопрос журналиста: “Трудно ли было собирать этюды для этой картины?” “Да, нелегко, — ответил Репин. — Например, понадобились очень типичные чумаки в степях Малороссии, — хотел их писать, ни за что не соглашались, ни за деньги, ни даром... Наконец, приезжаю на ярмарку в Чигирин и здесь вижу группу косарей — молодец к молодцу, лежат все на животах в ожидании найма... Эту группу я взял для этюдов. И отсюда почерпнул немало типов для картины”. [Н. Симбирский. Как работают художники. У проф. И. Е. Репина. — “Биржевые ведомости” 1903, № 146, от 22 марта.]

Из своих поездок на Украину и на Кубань Репин вывез огромное количество этюдов и рисунков. С полным основанием можно утверждать, что ни один из русских художников, кроме Александра Иванова, не проводил подготовительную работу для своей картины в таком объеме, как Репин для “Запорожцев”. Писатель П. Н. Полевой, близко соприкасавшийся с Репиным в период создания “Запорожцев” и часто посещавший в те годы его мастерскую, — “один из самых живых и заманчивых уголков художественного Петербурга”, — свидетельствует: “В качестве художника в высшей степени добросовестного и тщательно изучающего бытовые подробности, И. Е. Репин для своих “Запорожцев” неутомимо, настойчиво и очень долго собирал и изучал тот богатый материал, который внес целиком в свою картину. С целью изучения остатков запорожской старины художник объехал все местности, связанные с воспоминаниями о Запорожской Сечи, посетил все храмы, построенные “сечевиками” и сохранившие в ризницах своих запорожские знамена, хоругви и иные войсковые клейноды. Долго жил художник и в тех именьях, где владельцы, подобно известному любителю малороссийской старины г. Тарновскому, успели собрать более или менее богатые музеи, важные для изучения быта запорожцев и Запорожья. Не довольствуясь вещественными памятниками, И. Е. Репин для своей будущей картины входил в тесное общение с простонародьем в местностях, близких к бывшему Запорожью, и среди этого люда искал типов, которые по прямому родовому преемству могли сохранить нам облик древних “лыцарей”. Этим путем создал он богатейший запас художественных деталей, который дал ему возможность так щедро, так разнообразно и так полно иллюстрировать бытовую сторону “громады” в его “Запорожцах”. Тот, кто знаком с этим богатым запасом альбомов, эскизов и этюдов И. Е. Репина, знает, что в его картине все подробности одежды, вооружения и утвари — от баклаги и кувшина, поставленных на столе, до бандуры, сабли, пороховницы и винтовки взяты прямо с предметов, некогда, несомненно, принадлежавших запорожцам”. [П. Полевой. “Запорожцы, пишущие грамоту султану”. — “Нива” 1892, № 3, стр. 63 — 64]

Десятки альбомов Репин заполнил рисунками в период создания “Запорожцев”. К. И. Чуковский, перелиставший в 1915 г. эти альбомы, пишет: “Одних только этюдов к “Запорожцам” было у Репина несколько сот и мне чудилось, что в них даже штрих украинский: мягкий, музыкальный, лиричный. И по своему мастерству, по своей пластике, по своей выразительности они показались мне гораздо выше самих “Запорожцев”. [Корней Чуковский. Репин (из моих воспоминаний). М., изд. “Искусство”, 1945, стр.18.] Еще совсем в недавние годы большая часть этих рисунков сохранялась в Пенатах. Когда в 1923 г. в Праге подготовлялась выставка произведений Репина, художник писал 16 июня В. Ф. Леви: “Знаете ли — у меня есть основательные залежи (с 1881-го года), которые могут их (т. е. братьев Славян) интересовать. Это этюды к “Запорожцам”. [Письмо Репина к В. Ф. Леви не издано; хранится в Центральном литературном архиве.] На тогдашнюю пражскую выставку Репин отправил свыше 70 рисунков из этой папки. С сожалением приходится констатировать, что из всей массы рисунков, сделанных Репиным для “Запорожцев”, у нас в стране сохранилось всего лишь около десяти. [Благодарная задача будущих исследователей художественного наследия Репина — разыскать и воспроизвести его рисунки, акварели и этюды к “Запорожцам”; лишь тогда мы получим представление о гигантском труде, положенном Репиным на создание картины. Ценность этих репинских заготовок неизмеримо возрастает в настоящее время еще и потому, что в огромной их части запечатлены памятники украинской старины, — внутренность и убранство запорожских церквей, запорожские иконы, ружья, утварь и предметы быта, вплоть до казацких поясов, — памятники, которые в немалой степени могли утратиться на Украине в годы Великой Отечественной войны.]

Наконец, лишь в незначительной степени Эварницкий останавливается на таком интереснейшем вопросе, как вопрос о многократной коренной переработке, которой Репин подвергал многие фигуры картины, создавая их. В действительности художник с таким рвением добивался выразительности и характерности образов, с таким упорством добивался “общей гармонии картины”, что не останавливался и перед совершенным уничтожением в ней тех фигур, которые были уже вполне закончены. Ценное свидетельство об этом содержится в одном из писем В. В. Стасова к родным; свидетельство это тем более любопытно, что относится оно к тому периоду, когда работа над “Запорожцами” подходила к концу: “В картине у Репина очень значительные шаги вперед и значительные переделки. Несколько новых фигур и характеров, несколько новых поз (очень счастливых), уничтожение многого мешавшего прежде, упрощение линий и пространств, и в заключение всего большие перестановки в общих пятнах”. [Из письма Стасова к Д. В. Стасову от 23 августа 1890 г. — Не издано; хранится в Институте литературы Академии Наук.] Весьма характерен ответ Репина на те замечания, которые высказал по поводу самых последних переработок картины А. С. Суворин. Осмотрев ее в завершенном виде на выставке, Суворин, ранее видевший картину в мастерской художника, отрицательно отнесся к изменениям, которые были сделаны художником, и написал Репину: “Хочется отделаться от того впечатления, которое осталось в моем мозгу от картины старой редакции, где не было ни голого тела, ни беззубого старика, ни халата, повешенного направо. Сокрушает меня этот холст, и я спрашивал себя, зачем он тут и что он собой изображает и какая его роль? Хочу объяснить это себе и не могу”. [Из письма А. С. Суворина к Репину от 1 декабря 1891 г. — Не издано; хранится в архиве Академии художеств России, С.-Петербург.] Получив это письмо, Репин в тот же день ответил: “Направо висит не халат, а кобеняк з видлогой, очень характерная вещь. (У Ригельмана на наброске рады очень много запорожцев стоит в этих видлогах на опашку и в бурках [Речь идет об известной книге “инженера генерал-майора и кавалера” А. И. Ригельмана, написанной в 1785 — 86 гг.: “Летописное повествование о Малой России и ее народе и о козаках вообще” (изд. 1848 г., в четырех частях). В этом издании имеется 27 изображений “малороссиян разных сословий”, а также рисунок “Запорожская Сечь. Избрание Атамана Кошевого”. Репин и имеет в виду этот рисунок.], я очень дорожу этой характерной спиной и загорелым крепким затылком собственника этой киреи). Если бы Вы видели все метаморфозы, какие происходили у меня здесь в обоих углах картины!.. Чего только тут не было! Была и лошадиная морда; была и спина в рубахе; был смеющийся, великолепная фигура, — все не удовлетворяло, пока я не остановился на этой дюжей, простой спине — мне она понравилась и с ней я уже быстро привел всю картину в полную гармонию”. В заключение Репин писал: “Я глубоко убежден, что теперь в этой картине не надо ни прибавлять, ни убавлять ни одного штриха”. [Из письма Репина к А. С. Суворину, без даты [1 декабря 1891 г.] — Не издано; хранится в Центральном литературном архиве.]

Несмотря на серьезные ошибки и пробелы в публикуемых нами воспоминаниях Эварницкого [Знакомство с другими мемуарными работами Д. И. Эварницкого приводит к заключению, что, используя их, необходимо подходить к ним критически. Так, например, в 1928 г. Эварницкий напечатал воспоминания о Л. Н. Толстом. По словам Эварницкого, знакомство это произошло в 1899 г. в поезде, причем Толстой якобы сразу узнал его — не видя никогда прежде — и сказал: “Вы — профессор Яворницкий, с которого Репин писал писаря на картине “Запорожцы”?” Сообщение это представляется нам мало вероятным. — См. Д. Яворницький. Моя перша зустрiч з Л. Н. Толстим. — “Життя й революцiя” 1928. № 10, стр. 75.], нельзя отрицать, что они представляют собой большую ценность, так как содержат подробные свидетельства о создании “Запорожцев”, исходящие к тому же от главного “советника” Репина. [Судя по записи в дневнике А. В. Жиркевича от 25 августа 1892 г., Репин в работе над “Запорожцами” и над портретом Шевченко пользовался также указаниями В. М. Белозерского.] Недаром в одном из своих позднейших писем Репин писал Эварницкому: “Вы — живой свидетель как писалась эта картина со всеми своими вариантами”. В литературе о Репине воспоминания Эварницкого — первые, рассказывающие, правда, далеко не полностью, историю создания репинского шедевра. Немалый интерес в этих воспоминаниях представляют также и отдельные эпизоды, дающие новые штрихи для характеристики интимного и общественно-политического облика Репина. Укажем хотя бы на яркий рассказ о встрече Репина на квартире Эварницкого с артистами украинского театра, на исключительно интересный эпизод, рисующий гнев Репина, когда Эварницкий предложил ему написать картину, изображающую Карла XII, Мазепу и Гордиенко, которые разрабатывают план разгрома армии Петра Великого и раздела России между Швецией и Польшей. Оказывается, Репин не только резко и решительно отверг это предложение, но заявил, что если и примется за новую картину, сюжет которой будет взят из истории Украины, то для того, чтобы изобразить въезд Богдана Хмельницкого после разгрома поляков в Золотые ворота Киева.

Помощь Эварницкого в создании “Запорожцев” Репин ценил высоко. Когда художник, уже в старости, принялся за новую картину, в которой задумал еще раз воскресить вольное Запорожье, — он снова обратился за помощью к Эварницкому и даже мечтал съездить к нему на Украину: “Опять Запорожье и опять Вы мой Вергилий”, — писал Репин Эварницкому 7 января 1927 г. И дальше: “Пожалуйста, не найдете еще чего о Запорожье?

Всякий, кто, ознакомившись с публикуемыми воспоминаниями, вновь побывает в Русском музее и вновь осмотрит чудесное творчество Репина, не сможет не вспомнить с благодарностью того, кто с такой любовью помогал художнику — “писаря” Эварницкого. [Существует список печатных работ Д. И. Эварницкого. См. “Бiблiографiчний покажчик праць профессора Дмитра Iвановича Яворницького (1883 — 1928)”, в издании: “Днiпропетровський краевий iсторично-археологiчний музей. Збiрник, том I. За головною редакцiею проф. Д. I. Яворницького”, 1929, стр. 261 — 272.]
 

IV
 

В заключение необходимо остановиться на самой идее, положенной художником в основу картины. В репинской литературе обойден молчанием и совсем не затронут естественно возникающий вопрос: что же, собственно, привело Репина к теме старого Запорожья? Конечно, толпа запорожцев, сочиняющих озорное письмо Махмуду IV от лица одного из самых знаменитых вождей запорожских казаков, — кошевого атамана Ивана Сирко и его куренных атаманов — благодарный материал для живописца, пожелавшего передать “симфонию человеческого хохота”. Но никак нельзя ограничивать тему картины “гомерическим хохотом... сборища запорожцев”, как нельзя в основе замысла мастера видеть лишь желание “раскрыть физиологию смеха”, рассматривать эту работу Репина только как “опыт физиологического анализа”. Недаром сам Репин в беседе с журналистом Н. Симбирским жаловался: “Мне говорили некоторые, что у меня представлен в этой картине просто этюд смеха. Пусть будет так!” — с иронией окончил Репин разговор на эту тему.

Сводить идею художника к “симфонии смеха” — значит упрощать и обеднять ее. Известно, что в эти годы Репин никогда не задумывал своих монументальных полотен по случайному поводу и не ставил себе чисто натуралистических задач, — идея репинских картин всегда была глубокой и значительной. Письмо запорожцев в том виде, в каком оно дошло до наших дней, по всем данным, не то, которое существовало в действительности. Однако, по мнению исследователя, текст этот “совершенно согласен с духом запорожских казаков”. Репину, родившемуся и выросшему на Украине, пришелся по душе самобытный юмор письма-апокрифа, напомнив ему молодые годы, когда он общался с потомками запорожских “лыцарей”. Письмо запорожцев было написано, якобы, в ответ на требование Махмуда IV добровольно и не сопротивляясь сдаться. В своем послании к запорожцам султан, для пущего устрашения, перечислял все свои титулы: “Я, султан, сын Магомета, брат солнца и луны, внук и наместник божий, владелец царств — македонского, вавилонского, иерусалимского, Великого и Малого Египта, царь над царями, властелин над властелинами, необыкновенный рыцарь, никем непобедимый, неотступный хранитель гроба Иисуса Христа, попечитель самого Бога, надежда и утешение мусульман, смущение и великий защитник христиан”. Текст “ответа” не воспроизводим в печати и лишь некоторое представление о нем может дать последний абзац (да и то в смягченном варианте): “Числа не знаем, бо календаря не маем, мiсяць у небi, год у книзi, а день такий у нас, як i у вас, поцiлуй за те ось куди нас, тай убирайся вiд нас, бо будемо лупити вас!..” [Подробности событий, вызвавших это письмо, а также приспособленный для печати текст этого малопристойного обращения запорожцев к султану, дан в работе Д. Эварницкого, Иван Дмитриевич Сирко, славный кошевой атаман войска запорожских низовых казаков. П., 1894, стр. 98. — См. также Я. Новицкий. Народная память о Запорожье. Предания и рассказы, собранные в Екатеринославщине. 1873 — 1906. — “Летопись Екатеринославской архивной комиссии” 1911, вып. VII, стр. 114.] Вся эта чудесная анекдотическая быль могла явиться для Репина только внешним поводом к зарождению замысла картины, созданной, чтобы прославить тех вольных сынов Украины, которые всю свою жизнь были верными “лыцарями” народа, защищавшими его “религию, честь и свободу” и прямо писавшими в официальных реляциях, что занимаются “рыцарским делом”. [Д. Эварницкий. История запорожских казаков. П., 1895, ч. II, стр. 514.]

Однако даже такие близкие к Репину люди, как Стасов, вначале отказывались ставить картину “Запорожцы” в один ряд с основными монументальными творениями художника. В своих воззрениях на “Запорожцев” Стасов был совсем не одинок. Не говоря уже о газетных рецензентах, которые порицали Репина за то, что в “Запорожцах” якобы “первое место принадлежит не духу, а плоти”, что в этой картине “характерность прямо переходит в уродство и предумышленную карикатуру”, — даже в кругу выдающихся представителей тогдашнего культурного мира России замысел художника был понят весьма односторонне. Так, Н. С. Лесков, осмотревший картину в мастерской художника в начале 1889 г., склонен был причислить ее к произведениям недостаточно высокой идейности. Жалуясь на безыдейность интеллигенции, Лесков писал Репину: “Для меня, для Толстого, для Вас — это [идея] суть, а для всех теперь идея не существует... Я в ужасе, я в немощи, я в отчаянии за ту полную безыдейность, которую вижу. Мне нравится “Запорожцы”, но я люблю “святого Николая”, а прием им будет обратный этому”. Другими словами: публика встретит “Запорожцев” восторженно, а они, по мнению Лескова, не достойны такого приема... В заключение письма Лесков снова возвращается к той же теме: “Живописцы могут служить идеалам теперь легче, чем мы, и Вы обязаны это сделать. Дайте “Запорожцев”, но рядом заводите опять на мольберте что-нибудь вроде остановителя казней”. [Из письма Лескова к Репину от 18 февраля 1889 г. — Не издано; хранится в архиве Репина в Академии художеств России.] На следующий день — 19 февраля — Репин, задетый за живое, ответил Лескову замечательным письмом, в котором не только объяснил писателю свое отношение к идейному началу в искусстве, но и разъяснил ему, какую именно идею он положил в основу “Запорожцев”: “А знаете ли, я должен Вам признаться, что я и в “Запорожцах” имел идею. И в истории народов и в памятниках искусства, особенно в устройстве городов, архитектуры меня привлекали всегда моменты проявления всеобщей жизни горожан, ассоциаций; более всего в республиканском строе, конечно. В каждой мелочи, оставшейся от этих эпох, виден, чувствуется необыкновенный подъем духа, энергии: все делается даровито, энергично и имеет общее широкое гражданское значение. Сколько дает этого материала Италия!! И до сих пор так сильна и живуча эта традиция... И наше Запорожье меня восхищает этой свободой, этим подъемом рыцарского духа. Удалые силы русского народа отреклись от житейских благ и основали равноправное братство на защиту лучших своих принципов веры православной и личности человеческой. Теперь это покажется устарелыми словами, но тогда, в то время, когда целыми тысячами славяне уводились в рабство сильными мусульманами, когда была поругана религия, честь и свобода — это была страшно животрепещущая идея. И вот эта горсть удальцов, конечно, даровитейших людей своего времени, благодаря этому духу разума (это интеллигенция своего времени, они большей частию получали образование) усиливается до того, что не только защищает всю Европу от восточных хищников, но грозит даже их сильной тогда цивилизации и от души хохочет над их восточным высокомерием”. [Из письма Репина к Лескову от 19 февраля 1889 г. — Цитируем по автографу, хранящемуся в Центральном литературном архиве (не совсем точно письмо это было впервые опубликовано в киевском журнале “Образотворче мистецтво” 1940, № 10, стр. 10). В ответ на это письмо Лесков в тот же день написал: “Я не говорил, что “Запорожцы” вещь безыдейная, и идейность ее понимал точно так, как Вы ее изъясняете, однако — идея идее рознь. Хорошо сказать то, что говорят “Запорожцы”, но идея “святого Николая” пробой выше”. — Письмо не издано; хранится в архиве Репина в Академии художеств.]

Когда картина была уже близка к завершению и Репин каждодневно трудился над ней, он обронил несколько мыслей о сущности замысла “Запорожцев” в письме к молодой художнице Е. Н. Званцевой, в которую был влюблен: “Лучше было бы мне не встречаться с Вами вчера, — писал Репин 11 февраля 1891 г. — Сегодня не могу сосредоточиться; не могу переселиться в Сечь, где не было женщин, где сильные, здоровые, свободные люди обрекли себя на защиту ближних, слабых, на защиту всех дорогих интересов своей родины — веры, свободы, благоденствия”. [Письмо Репина к Е. Н. Званцевой не издано; хранится в архиве Третьяковской галереи.]

В конце 1891 г., когда картина была показана на выставке, Репину снова пришлось выслушать по ее адресу резкие обвинения. Исходили они от художника, проповедовавшего идеи толстовства, от Н. Н. Ге, который жестоко осудил картину со своих идейных позиций. Репин был возмущен суждениями Ге, самой сущностью, направленностью его суждений, и в письме к Стасову дал решительную отповедь христианству вообще, а вместе с ним и толстовству: “Да-с, Вы не чета Ге и даже Л. Толстому в их проповедях — ведь они рабство проповедуют, — писал Репин. — Это несопротивление злу. Да вообще все христианство — это рабство, это смиренное самоубийство всего, что есть лучшего и самого дорогого и самого высокого в человеке — это кастрация. И он (Ге) болтает, по старой памяти шамкает: “ишкуштво — ошвобождение”. А сам проповедует рабство. Его “Христос перед Пилатом” обозленный, ничтожный, униженный пропойца — раб. Его писал презирающий раба барин; да и последняя вещь: с кулаками подступают и морда каторжника какого-то. Где же тут речь о свободе?

Глубоко возмутило Репина то, что Ге осмелился сравнить хохочущих запорожцев с кутилами из ресторана Палкина. “Он не понимает и не верит в запорожцев, — писал Репин в том же письме к Стасову. — Он все забыл, или ничего не знает из русской истории. Он забыл, что до учреждения этого рыцарского народного ордена наших братий десятками тысяч угоняли в рабство и продавали, как скот, на рынках Трапезонта, Стамбула и других турецких городов. Так дело тянулось далеко: была даже установившаяся цена на славянина и на немца (немец ценился дороже). И вот выделились из этой забитой, серой, рутинной, покорной, темной среды христиан — выделились и смелые головы, герои, полные мужества, героизма и нравственной силы. “Довольно, — сказали они туркам, — мы поселяемся на порогах Днепра и отныне разве через наши трупы вы доберетесь до наших братьев и сестер”. И если Вы вспомните, что даже в последний свой поход в Крым Сирко вывел оттуда до 6000 пленных христиан. И этим самым не “хварисействовали”, не напускали на себя маску смирения. А жили весело и просто. И почему же теперь мы отвергаемся от этих героев и будем бросать в них грязью и сравнивать их с кутилами у Палкина!!! О, пустомеля...” [Из письма Репина к Стасову от 31 марта 1892 г. — Не издано; хранится в Институте литературы Академии Наук.]

В этих восторженных высказываниях Репина об исторической роли Запорожья имеется и элемент преувеличения. Репин ни слова не говорит о том, что уже во времена Сирко в кругу запорожской старшины росло и богатело новое панство. Запорожские военачальники захватывали вольные степи, заселяли их беглыми и — как пишет современник — “привязывали их к себе всякими повинностями”... Однако, оснавной смысл репинских утверждений о политической сущности вольного Запорожья несомненно правилен.
 

V
 

В картине “Запорожцы, сочиняющие письмо к турецкому султану” Репину полностью удалось воплотить свой замысел. В изобразительном искусстве он первый запечатлел славных сынов великой запорожской вольницы, создав выдающееся произведение русской и мировой исторической живописи. Когда картина впервые появилась на выставке (в 1891 г.), в печати раздались восторженные голоса, оценившие это полотно, как большое событие в летописях русского искусства, как новый триумф репинского таланта. Первые отзывы о картине свидетельствуют, с каким нетерпением ожидалось ее завершение в русском обществе: “О “Запорожцах” говорили в наших художественных кружках уже лет восемь тому назад, — писал один из зрителей, — первый набросок этой картины (в гораздо меньшем объеме) нам удалось видеть еще в 1883 г. [Речь идет, несомненно, об эскизе картины, подаренном Репиным Д. И. Эварницкому.]; отдельные эскизы к ней и богатейший запас этюдов к этому замечательному произведению был у нас в руках еще ранее... В прошлом году нам неоднократно пришлось видеть “Запорожцев” в различных фазисах развития этой мудреной художественной поэмы; но когда мы увидели картину на выставке в академическом зале, мы нашли в ней все же очень много нового, невиданного нами, нашли важные отмены в важнейших деталях, нашли, что многие, давно знакомые нам фигуры исчезли бесследно с холста и заместились новыми неизвестными нам... В общем явилось одно из замечательных произведений русской живописи, поразительное не только по краскам и дивным художественным эффектам, но и по чрезвычайно живому выполнению труднейшей задачи в смысле той экспрессии, которая так изумительно придана этой массе лиц, нагроможденных прихотливой и мощной кистью художника на таком, сравнительно небольшом пространстве”. [П. Полевой. “Запорожцы, пишущие грамоту султану”. — “Нива” 1892, № 3, стр. 63 — 64.]

Запорожцы” — новый триумф репинского таланта, — такими словами возвестила о новом произведении Репина газета “Русские ведомости”. — Об этой картине говорили давно и ждали многого. Она встречена общим и горячим одобрением. Она служит красноречивейшим доказательством полного расцвета художественных сил у Репина. Громадная картина целиком остается в памяти зрителя. В ней запечатлена удивительная мощь и выразительность репинской кисти”. Завершается этот восторженный отзыв следующим утверждением: “Нынешняя картина Репина — настоящее событие в текущей летописи русского искусства”. [“Петербургские наброски”. — “Русские ведомости” 1891, № 338, от 8 декабря.] Высокую оценку “Запорожцам” дал и журнал “Наблюдатель”: “В этой картине поразительное разнообразие типов, характерных поз, выразительности лиц и фигур; поразительны красота и верность, — щепетильная, археологическая, — костюмов, и по времени удивительно глубокое понимание тех или иных душевных движений. Все эти лица, как говорится, точно живые, точно “рвутся с полотна”. В этом отношении “Запорожцы” представляют целую галерею прекраснейших портретов, редко встречающихся в таком изобилии и в таком совершенстве у других художников”. [В. Чуйко. Художественные выставки гг. Репина и Шишкина. — “Наблюдатель” 1892, № 2, стр. 57.] Самым положительным образом отозвался о “Запорожцах” журнал “Художник”, редактировавшийся в те годы писателем В. Г. Авсеенко: “В задаче художника чувствуется подъем, рыцарское молодечество, желание увековечить одну из замечательных страниц истории Украины. С технической стороны картина написана бесподобно. Вся техника художника, приобретенная двадцатилетним опытом, получила блистательное применение на этом холсте. Тут нет краски, нет искусственного подбора цветов.

Тут материя и тело, каково оно в натуре”. [Rесtus. Выставка работ гг. Репина и Шишкина. — “Художник” 1891, № 24, стр. 837 — 838.] Как об “одном из наиболее крупных событий в истории русского искусства” высказывался о “Запорожцах” рецензент “Живописного обозрения”: “В картине действительно видно громадное изучение всего, что составляет ее содержание, — писал он, — художник проникся своей идеей и только благодаря этому дал такое мастерское произведение”. [“Художественная выставка в С.-Петербурге”. — “Живописное обозрение” 1891, № 49, от 8 декабря, стр. 386.] Большую статью посвятила “Запорожцам” газета “Новости”. Любопытно, в частности, утверждение автора статьи о “богатстве исторического синтеза” в картине и о том, что Репину удалось отразить “политический смысл” вольного казачества: “В картине г. Репина дорого его творчество, та удивительная художественная прозорливость, с которою он одушевил немые страницы прошлого и заставил их говорить всем понятным и всем доступным языком, Поразительная вещь!.. Если бы случайно нашелся человек, не понимающий живописи, то он, подойдя к этой картине г. Репина, сразу бы постиг, что значит действительно мастерская, действительно творческая кисть художника... В этом десятке фигур удивительное богатство исторического синтеза. Смотря на нее, вы постигаете казачество, с его безграничною удалью и отвагою, с непосредственной смелой натурой и даже его немалым политическим смыслом”. [Е. С. “Запорожцы” г. Репина. — “Новости и биржевая газета” (первое издание) 1891, № 334, от 3 декабря.]

Со всей присущей ему откровенностью и яркостью в оценках тогда же высказался о картине известный художник-педагог П. П. Чистяков: “Нахожу, что И. Е. Репин в своей картине “Запорожцы” показал ясно и убедительно свой большой талант; особенно силен он в выражении лиц. Мало художников найдется и в Европе, которые так совершенно и выразительно чувствуют экспрессию, хотя картина не совсем обдумана и несколько грубовато написана; но зато здорово, по-русски”. [Из письма П. П. Чистякова к К. Т. Солдатенкову от 31 декабря 1891 г. — Цитируем по автографу, хранящемуся в архиве Третьяковской галереи (ср. М. Григорьева. Новые документы о Репине, — “Вечерняя Москва” 1940, № 226, от 28 сентября).]

Следует отметить, что большим успехом “Запорожцы” пользовались и на международных выставках за границей. Самые восторженные отзывы они заслужили в 1893 г. на “Всемирной Колумбовой выставке” в Чикаго, организованной в четырехсотую годовщину открытия Америки. “Из-за границы из разных мест я все получаю приглашения на их выставки моей картины “Запорожцы”, — сообщал Репин 15 октября 1895 г. А. В. Жиркевичу. [Письмо не издано; хранится в Музее Л. Н. Толстого.] Тогда же картина побывала на выставках в Мюнхене и в Будапеште, где ей были присуждены золотые медали. [Репродукции “Запорожцев” начали издаваться за границей, в частности, в Германии, сразу же после появления картины на персональной репинской выставке. Рассказывая в “Письмах об искусстве” о своей встрече в ноябре 1893 г. в Мюнхене с художником Ивасюком, словаком из Буковины, Репин писал: “У него на стене я увидел своих “Запорожцев” в берлинской репродукции, очень плохо гравированных на дереве, с пухлым рисунком, с фальшивыми пятнами”. (См. И. Репин. Далекое близкое, стр. 413).] Подлинным событием явилось появление в 1897 г. варианта “Запорожцев” на выставке в Стокгольме.

Но когда картина была продемонстрирована впервые на персональной репинской выставке осенью 1891 г. в Петербурге, немало отзывов в печати осуждало ее, и когда они появились, Стасов, еще недавно сам во многом порицавший картину, выступил на защиту ее, обрушившись на газетчиков с яростной статьей, озаглавленной “Вот наши строгие ценители и судьи!”: “Запорожцы” — великое произведение русской художественной школы”, — провозглашал он в этой статье на весь мир. [В. Стасов. “Вот наши строгие ценители и судьи!” — “Северный вестник” 1892, №1, стр. 84. — Сохранился отклик Репина на это выступление Стасова в защиту его картины: “Суриков очень доволен моей картиной — “Запорожцами”, а Вашим писанием о ней в “Северном вестнике” очень, очень восхищался” (письмо от 13 февраля 1892 г., из Москвы. — Не издано; хранится в Институте литературы Академии Наук).] А за несколько недель до этого своего выступления Стасов в письме к Репину писал: “Да, русская [живописная] школа чего-нибудь да стоит... Она во многих случаях ничем не уступает лучшим страницам русской литературы”. “Запорожцы”, по определению Стасова, “ни на копейку не уступают... лучшим историческим страницам “Тараса Бульбы”. [Из письма Стасова к Репину от 28 октября 1891 г. — Не издано; хранится в Институте литературы Академии Наук.]

В этом Стасов был прав: так же, как в литературе гоголевский “Тарас Бульба” до сих пор остается непревзойденной вершиной в изображении исторического прошлого Украины, так и репинские “Запорожцы” являются самым величественным живописным памятником славному прошлому украинского народа. [Несколько отрывков из своих воспоминании о Репине Эварницкий с незначительными вариантами опубликовал еще при своей жизни. Так, в юбилейном историко-литературном сборнике “Пам’ятi Шевченка” (Днепропетровск, 1939 г., стр. 130 — 133) он напечатал на украинском языке мемуарное сообщение “Шевченко i Репiн” и воспроизвел рисунок Репина, сделанный с бюста Шевченко, хранившегося в Качановке, и факсимиле письма Репина от 13 марта 1908 г., посвященного памятнику Шевченко. С некоторыми изменениями текст этого сообщения Эварницкий перепечатал в журнале “Образотворче мистецтво” (1939, № 2 — 3, стр. 70). Здесь Эварницкий утверждает: “Под влиянием письма запорожцев к турецкому султану, которое я напечатал в журнале “Нива”, Репин сделал карандашный набросок картины. Я спросил его, почему он не напишет большой картины на этот сюжет. Илья Ефимович сказал, что у него нет необходимого материала для такой картины”. В “Ниве” не удалось обнаружить публикации письма запорожцев. По-видимому, Эварницкий придумал эту версию для того, чтобы приписать себе хотя бы косвенное участие в самом замысле картины Репина.

В выпущенном в Ленинграде в 1940 г. издании “Репин” (к десятилетию со дня смерти художника) напечатан отрывок из воспоминаний Эварницкого под названием “Отвергнутая тема” (об отказе Репина написать картину на тему дележа России между Карлом XII и Мазепой).]


2

8

24



 

Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Репин Илья. Сайт художника.