В.Н. МОСКВИНОВ

1 | 23 | 456
 

IV. РЕПИН В ГОСТЯХ У ЗЕМЛЯКОВ


Три года проучился Репин в Академии, ни разу не побывав на родине. Затем, наоборот, три года подряд приезжал на летние каникулы в Чугуев.

Он посетил, конечно, и своего учителя Бунакова. Мало того, Репин написал с него портрет. И поскольку в Академии он окончательно освободился от пут все же довольно скучной и условной иконописной техники, то теперь, став крепкими ногами на почву реализма, он написал Ивана Михайловича прямо на фоне белой стены, так, как он его увидел. В Чугуеве все хаты чисто выбелены. Каково же было изумление Репина, когда, навестив второй раз Бунакова, он увидел, что работа его была начисто испорчена: дед Бунак простодушно закрасил фон портрета умброй. [Сергей Эрнст. И. Е. Репин, стр. 13.]

Далеко уже ушел Репин в эти годы от своих учителей (это было в 1866 г.).

Навел справки Репин также о Персанове. Оказывается, несчастный художник пришел помешанный пешком из Петербурга в Чугуев и, пробыв здесь немного времени, двинулся пешком дальше в Балаклею к матери, где в том же году и скончался (в 1867 г.).

Побывал Репин у своего любимого друга — двоюродного брата, Трофима Чаплыгина — первого своего “учителя”. Трофим стал уже солидным самостоятельным человеком, женился и завел свою портняжную мастерскую. Репин сделал карандашный рисунок с его молодой жены-еврейки Ольги Васильевны. [Рисунок находится в собрании сына Ольги Васильевны — Николая Трофимовича Чаплыгина, в Харькове.]

К этому же времени относится чугуевская фотография Репина с матерью и братом, хранящаяся в Третьяковской галерее. [Фотография воспроизведена в монографии И. Э. Грабаря (И. Е. Репин, т. I. От первых шагов до эпохи расцвета. М., Изогиз, 1937, стр. 66).]

От посещения Репиным Чугуева в следующем 1868 г. остались “Портрет молодого человека” и “Портрет Жаркова”, оба с припиской “Чугуев”.

К сожалению, никто в Чугуеве не помнит этих посещений Репиным родного города.

Правда, есть ценные материалы, освещающие период пребывания художника на родине в 1867 г. Это — пространное письмо к своему другу по Академии А. В. Прахову, датированное 19 июля (приводится в настоящем томе в приложении к воспоминаниям Н. А. Прахова “Репин в 1860 — 1880 гг.”). Радует художника на родине красочная украинская природа: “Здесь удивительно колоритное небо, — пишет Репин, — теперь еще я немного свыкся, а первое время меня это просто поражало, да не одно небо, а все, все, например, пыль, поднятая овцами, отражает в себе радугу”.

Вещь, написанная здесь, — продолжает художник, — должна блестеть своим колоритом и убивать все бледное, написанное на севере. Когда я приехал в Тишки, чтобы покрыть свои образа, писанные в Петербурге, то не узнал их: так они показались мне бесцветными и затушеванными. И действительно, я написал портрет с помещика (добродушное, но — рыло), этот портрет убил все”.

Не удалось набрести на след вышеуказанного портрета. Местные старожилы вспоминают лишь фамилии помещиков, живших в прошлом столетии в Черкасских Тишках. Это могли быть, скорее всего, Тихоцкие, наиболее близко стоявшие к церкви и помогавшие ее украшению, или помещики с фамилиями: Прокуровы, Хабаровы, Аршиневские.

Что касается образов, написанных Репиным для церкви деревни Тишки, то судьба их хорошо известна. Все они, примерно, в 1935 г. были вывезены в Харьковскую картинную галерею, затем в 1941 г. были оставлены в городе при эвакуации художественных ценностей, а через два года сгорели от пожара, устроенного немецкими захватчиками.

Это были: четыре круглые иконы с изображением евангелистов (апостолы: с агнцем, ангелом, львом и орлом), исполненные на полотне диаметром 26 см и украшавшие царские врата иконостаса, два образа — Спасителя и Богоматери в полный рост, оба на дереве, размером 98 на 53 см, и круглый на холсте (диаметр 85 см) образ Бога Саваофа (как предполагают сотрудники музея — копия с И. Н. Крамского) — всего семь образов.

В Тишках (деревня в окрестностях Харькова) Репин провел целый месяц, и ему здесь так понравилось, что, как он признается, “если бы не письма, ожидавшие меня в Чугуеве, я бы не вернулся за все лето”.

Кроме портрета с помещика деревни Тишки, Репин в 1867 г. написал, очевидно, также чугуевского старика, по имени И. В. Шаровкин, о котором пишет: “Он поэт, говорит почти стихами, проговорил мне несколько своих поэм, которые я все спишу... Я познакомился с ним покороче, напишу с него портрет, интересный субъект!” Этот старик 42 года тянул лямку в военном поселении, был почти слеп, но не утратил своеобразия и ясности суждений.

Родной город не слишком гостеприимно принял Репина. Сразу почувствовалась рознь с намного переросшим свое окружение художником. Зависть, высокомерие, желание унизить и показать свое превосходство в силу общественного положения резко проявились у земляков Репина и больно ранили художника. Кроме того, он почувствовал полное отсутствие понимания, невозможность дружбы даже с самыми близкими. Это вызвало горькие строки в письме, тоску по петербургским друзьям, которые с этого момента стали ближе и дороже.

Репин с грустью вспоминает прекрасные петербургские белые ночи, проведенные вместе с друзьями там, на взморье, в Гавани, задушевные разговоры, споры...

Подробных данных о посещении Репиным Чугуева в следующем 1868 г., к сожалению, нет.

Восьмилетний промежуток отделяет приезд 1868 г. от последующего.

И вот в 1876 г. Репин, уже прославленный и побывавший за границей, приезжает в Чугуев со всей своей семьей и проводит целый год: осень, зиму и следующее лето. Это был уже знаменитый мастер с громким именем. Его картина “Бурлаки” была широко известна. И чугуевские живописцы с почтением признали авторитет Репина: теперь уже никакой мысли о сравнении его с ними, конечно, не возникает.

В мастерскую Репина стремятся попасть многие чугуевцы, чтобы полюбоваться его новыми картинами. А работает он много. Часто выезжая из города в окрестности, он жадно ловит новые впечатления и мотивы и тут же необыкновенно ярко запечатлевает их на холсте. И обыватели глазам не верят, как живо возникают, мазок за мазком, с таким невиданным совершенством, простые, знакомые всем темы: “Возвращение с войны”, “В волостном правлении”, “Экзамен в сельской школе”, “Под жандармским конвоем” — все это так быстро и ярко написано, а ведь им казалось, что это даже недостойно кисти художника.

Но особенно изумляют всех портреты. Ведь Иван Радов совсем живой, только не дышит! И другой, получивший впоследствии название “мужичка из робких”. Да еще Чаплыгин, — портной, важно восседающий и смотрящий прямо вперед своими серьезными глазами. Но больше всех понравился землякам портрет дьякона — Ивана Уланова, возведенного Репиным в “протодиаконы”. Он да Рулевна — любимые темы воспоминаний чугуевцев о старине.

Известна живая и яркая характеристика протодиакона, данная Репиным в его письме к Стасову. Она приведена в монографии И. Э. Грабаря.

Вот дополнительные штрихи к его характеристике, полученные мною от чугуевских старожилов.

Экземпляр Репину, действительно, попался чудесный. Дьякон в Чугуеве был заслуженный, составлявший славу и честь города. Многие называли его здесь протодьяконом, хотя на самом деле он не имел такого чина. Сам царь отметил службу дьякона подарил ему тот самый посох с набалдашником, с которым Репин изобразил Уланова на портрете. На груди дьякона красовались тоже какие-то награды.

Говорят, что Уланову не раз предлагали перевод в Петербург, но он не соглашался. Ему и в Чугуеве жилось хорошо, он прижился в этом городе, как рыба в воде.

Все чугуевцы вспоминают простодушный, добрый нрав дьякона. Он любил и умел пошутить с народом, был словоохотлив, всегда отличался здоровой энергией. Дьякон любил выпить, его часто можно было видеть на базарной площади, где он облюбовал кабачок. Оттуда он всегда выходил навеселе, напевая на всю улицу церковные гимны и псалмы. Особенно любил он “многая лета” — это был его конек, на нем он заработал себе славу. Стены собора дрожали от громогласного рыка, когда он входил в роль. Тут-то и был он отмечен царем.

Рассказывают, что однажды, в засуху, был организован крестный ход вокруг города. И вот — на расстоянии двух километров от города, в овраге Гнилицы раздался мощный голос дьякона: по этому “сигналу” сторож собора начал звонить в колокола как раз в нужный момент.

Еще один случай. Было получено известие о взятии нашими войсками Плевны. Дьякон, узнав об этом на улице, тут же заорал “многая лета” проходящим по улицам войскам.

Рассказывают про его исполинскую физическую силу. Так, ему ничего не стоило остановить парную повозку, взявшись за задок или колесо телеги, что он не раз простодушно и проделывал, на радость и удивление своих прихожан. Или однажды, подкравшись потихоньку к двум лежавшим на траве солдатам в шинелях, осторожно засунул свои толстые жирные мизинцы за их хлястики и приподнял солдат от земли, к общему хохоту собравшихся.

Он жил на Харьковской улице, в собственном доме, недалеко от Трофима Петровича Чаплыгина, с которым был, говорят, в хороших отношениях.

Последние годы жизни что-то случилось с его глазами, и он носил синие очки.

Кроме портрета, Репин изобразил дьякона на своей “Явленной иконе”, где его можно легко узнать.

О том, как хорошо жилось и работалось тогда Репину на родине, говорит и скульптор М. М. Антокольский в письме к И. Н. Крамскому от 25 ноября 1876 г.: “От Репина я получил письмо, — пишет он. — Он теперь у себя дома, именно у себя дома. От него опять повеяло свежестью и бодростью. Описывает он свое житье-бытье до того завлекательно, что так и хотелось бы побывать там и пожить такою жизнью”. [“Марк Матвеевич Антокольский. Его жизнь, творения, письма и статьи”. Под редакцией В. Стасова. П., изд. М. Вольф, 1905, стр. 286.]

Неизвестно, где проживал тогда Репин — в городе или в Осиновке. Очевидно, в городе, так как одно единственное сведение, которое я получил на его родине о его пребывании там в 1876 — 1877 гг., подтверждает это. Репины снимали флигель во дворе одного дома на Гоголевской улице — напротив нынешнего здания МТС. В доме на линии (в Чугуеве и теперь употребляют этот аракчеевский термин) была тогда фотография. Это свидетельствует одна монашка, жившая в каменной сторожке около осиновской церкви. Ее родители, по ее словам, помнили об этом (сам Репин в письме к Стасову также упоминает о деревянном домике с двумя комнатками — мастерской, куда он каждое утро, наскоро одевшись, бежал через двор для работы). [Вот характеристика трудового дня Репина в зиму 1876/77 г., данная им в письме к Стасову от 26 января 1877 г.: “Опишу вам мой день: встаю в 8 часов или 8 1/2, оденусь и сейчас же бегу через двор в деревянный домик, где в двух комнатках моя мастерская; заметив, что следует, на свежий взгляд, я возвращаюсь пить чай и, если день почтовый, тут же наскоро проглядываю и замечаю что читать. Иду снова работать и работаю до 1 часу, до 2-х — как работается. Потом обедать бегу, после обеда полчаса читаю, читаю и во время обеда, потом идем гулять с женой, все больше в неизвестные еще места: в леса, в овраги, в окрестные деревни, и возвращаемся часам к 6, порядочно усталые, пьем чай, я опять читаю уже не газеты, до 8 1/2, когда ужинаем; после ужина, повозившись с ребятами, часов в 11 мы уже в постели. Вот вам обыкновенный день. Конечно бывают исключения”. (Отрывки из неизданных писем И. Е. Репина к В. В. Стасову, хранящихся в Институте литературы Российской Академии Наук; сообщены нам И. С. Зильберштейном).]

Этот “волшебный сон”, как характеризует Репин время своего пребывания в Чугуеве, заслуживает, чтобы на нем подробнее остановиться.

Я очень не ошибся, что поехал сюда на зиму, — пишет он Стасову, — только зимой народ живет свободно всеми интересами городскими, политическими и семейными. Свадьбы, волостные собрания, ярмарки, базары — все это теперь оживленно, интересно и полно жизни. Я недаром пропутешествовал дня четыре по окрестным деревням. Бывал на свадьбах, на базарах, в волостях, на постоялых дворах, в кабаках, в трактирах и в церквах... что это за прелесть, что это за восторг!!! Описать этого я не в состоянии, но чего только я не наслушался, а главное, не навидался за это время!!! Это был волшебный сон. Да и сам Чугуев — это чистый клад! Не знаешь, на чем остановиться. Но что за оригинальные пейзажи теперь! Выпал чудесный снег, укаталась дорога блестящая, мы с отцом на своих лошадях и санях укатали верст за 70. У меня овчинный тулуп (шуба) теплейший, шапка, сапоги — все это соответствующее. По дороге нас захватила метель, дорога исчезла, ехали целиком, по признакам... Ах, вы не испытывали этого наслаждения!!! Но в Балаклее пошел дождь, все растаяло, и мы, оставив сани, возвращались уже по куинджевской грязи на повозке. Долго ехали, шагом, иначе невозможно, но все это было чертовски интересно!!!” [Письмо Репина к Стасову от 11 ноября 1876 г.]

Этот восторг перед природой, перед жизнью во всем ее объеме, характеризует тот огненный темперамент Репина, которым так восхищался Крамской, увидев чудесный портрет протодьякона, исполненный в это счастливое для художника время.

Вы не любите пейзажей, Вы не испытывали этого наслаждения”, — с горечью пишет восторженный художник Стасову, не стесняясь своих излияний перед источником вечных наслаждений — природой.

Хотя Вы природы не любите, — повторяет он в январском письме 1877 г., — но не могу не поделиться с Вами вашей украинской зимой: вот уже больше трех недель, как на небе буквально ни облачка, солнце светит, как в Италии, и такое же голубое небо, при белом снеге с морозом!!! А ночи наступили такие лунные, что даже теряют уже всякую фантастичность, это просто день!! Чистота воздуха!” [Письмо Репина к Стасову от 17 января 1877 г.]

И особенно интересно, красочно и живописно описывает Репин гибель любимого Староверского леса, свидетелем чего он был в эту зиму 1876/77 г. Это был тот самый лес, в котором он провел столько детских счастливых дней. [Письмо Репина к Стасову от февраля 1877 г.]

Наступил май 1877 г. Украинская роскошная весна вступила в свои права. Новые восторги, новое очарование.

Вот уже дня четыре, что здесь прекратились дожди, — восторгается Репин, — теперь наступил рай, цветут сады и так сильно, как я еще не видывал: яблони, груши, терн, черешни, вишни, черемуха — стоят, залитые белыми цветами, и листвы не видно, и распространяют чудный запах — прелесть, прелесть!.. Вчера я объехал верхом окрестности, верст на десять — такая роскошь везде, особенно в садах и лесах. А ночи какие чудесные, звездные, чистые, тихие; соловьиный неумолкаемый концерт в садах сливается с бесконечным гулом кваканья лягушек — целый мир их громко заявляет о своей жизни, стараясь перекричать один другого, что за музыкальные звуки, что за очарование!.. а там где-то “водяные бугаи” аукают, точно вторят”... [Письмо Репина к Стасову от 2 мая 1877 г.]

Та широта и радость жизни, которые наполняют все существо Репина в этот счастливый год его жизни, сказываются во всем: в его жадном любопытстве к жизни, в бесконечной любви к природе и отсюда в широте и многогранности живописных сюжетов, отраженных в его творчестве за этот столь плодотворный год.

Репин интересуется всем: много читает, имея возможность выписывать “почти все журналы” и газеты, и даже слушает лекции.

В Чугуеве есть юнкерское училище, — пишет он Стасову 29 марта 1877 г., — в котором учителя — офицеры, люди очень образованные (не по-офицерски). Так, например, в посту каждое воскресенье здесь читались публичные лекции и очень интересные, особенно: Симаков читал о Тургеневе (чудесно и верно, я не ожидал), Ячный — историю балканских славян, потом по физике, словом не безынтересно”. [Юнкерское училище, о котором упоминает Репин, помещалось в здании той самой Топографической шкоды, где двадцать лет назад юный художник учился рисовать акварелью.]

В марте у Репиных родился сын, которого родители назвали Георгием. Вот что пишет Репин своему маститому другу в только что цитированном письме:

“...Сегодня для меня превосходный день: во-первых, у нас родился сын, а во-вторых, получил Ваше письмо”. И в конце добавляет: “Сына мы назвали Георгием”.

Через месяц (27 апреля) Стасов отвечает Репину: “Вот у Вас нынче сын Георгий, а три дня назад я крестил у моей Софьи нового своего внука, тоже Георгия, только под именем Юрия. Я бы советовал и Вам предпочесть русскую форму — византийской. Мне, по крайней мере, слово “Юрий” ужасно нравится, я же сам его и предложил”.

Так с тех пор сын Репина и зовется Юрием.

Лето 1877 г. Репины провели в Мохначах — живописном местечке, находящемся в пятнадцати километрах от Чугуева вниз по Донцу. Здесь Репин создает ряд этюдов, воспроизводящих природу этих мест: “Донец”, “Хата лесничего”, “Бакша”, “Хатка”, “Св. Горы, на Донце”.

В конце лета, незадолго до отъезда в Москву, Репин работает над “Явленной иконой”, оставшись доволен своей картиной. Вот что он пишет Стасову (письмо от 20 августа 1877 г.): “А “Чудотворная икона” вырабатывается недурно: я видел еще раза два в натуре эту сцену; и эти разы дали мне новую идею фона картины. Дремучий лес, толпа эта идет по лесной дороге”.

Правда, несколькими месяцами ранее, в письме к А. В. Прахову, Репин не решался говорить о первой идее своего “Крестного хода” более чем намеками. Вот что он писал тогда (письмо от 7 апреля 1877 г.): “Затея у меня теперь чудесная есть; но ее хватит года на три, а у меня еще только в эскизе, не проверенном даже; следовательно, я пока буду молчать. В Москве начну ее серьезно обрабатывать — песня долгая, и говорить об этом не след”.

Несколькими днями раньше цитированного письма Репин упоминал (тому же А. В. Прахову) о том, что в Чугуеве его навестил их общий друг Н. П. Мурашко, украинец из Киева: “Микола приехал ко мне в Страстную пятницу и уехал на третий день”. Известно, что Мурашко был в Чугуеве по приглашению Репина и что тот написал с него портрет.

В начале сентября Репины покидают Чугуев.

Следующий приезд Репина в Чугуев относится к 1879 г., когда он навестил больную мать. Вот что он писал П. М. Третьякову 30 апреля этого года: “Вчера я получил известие из Чугуева, что мать моя очень нездорова и безнадежно; а потому сегодня еду к ней”. Что Репин выполнил свое намерение, видно из рисунка, сохранившегося в частном собрании в Праге. На нем превосходно изображена больная мать. Дата рисунка — 6 мая 1879 г.

Татьяна Степановна умерла в следующем году (6 мая 1880 г. — см. надпись на надгробном памятнике). Был ли сын на похоронах матери или на открытии памятника — неизвестно.

Думается, что не мог Репин не побывать в Чугуеве также в 1887 г., когда он приезжал в Николаевский женский монастырь, к своей двоюродной сестре монахине Эмилии. Этот приезд был связан с заказом — написать образ Николая чудотворца для монастыря. Репин написал не образ, а целую картину “Николай Мирликийский, останавливающий казнь” (третий вариант). Тогда же он зарисовал Эмилию (см. рисунок). Николаевский монастырь находился всего в 50 верстах от Чугуева.

Неизвестно, навещал ли Репин свою родину в промежуток времени между 1887 и 1907 гг.: недостаток материалов не позволяет говорить об этом. Лишь публикация писем художника в дальнейшем может восполнить этот пробел.

Да и о пребывании Репина в Чугуеве в 1907 г. мы знаем очень немного. В неизданном письме к Д. И. Багалею от 4 ноября 1907 г. Репин пишет об этой поездке на родину следующее: “Ах, Слободская Украина, у меня к ней все больше и больше — род недуга делается — тоска по родине. Я начал даже писать свои впечатления детства: время Украинского военного поселения. И в октябре даже был в Чугуеве. Я не воображал, что Чугуев так красив: а главное, места, где протекало мое детство над Донцом, так трогательны, что хотелось плакать от умиления и совершенно особого настроения — грезы”. [Письмо хранится в библиотеке Украинской Академии Наук в Киеве.] Несомненно, именно это пребывание художника на родине имеется в виду в газетной заметке, напечатанной в харьковской газете в 1914 г.: “Последний раз Репин посетил свою родину шесть лет назад, сохранив полное инкогнито. Паспорта у него не спросили, и никто не знал, кто приезжий. Прожил тогда Репин в Чугуеве дня два”. [“Приезд И. Е. Репина”. — “Южный край” 1914, № 12153, от 10 июля.]

К этому времени относится фотография “Нового дома Репиных”, снятая для “Нивы” и помещенная в следующем году в журнале при воспоминаниях И. Е. Репина “Впечатления детства”. Вполне возможно, что художник приезжал на родину с целью освежить воспоминания перед опубликованием их в печати.

Зато хорошо известно о пребывании Репина в Чугуеве накануне первой мировой войны.

В 1914 г. Репин затеял осуществить давно лелеянную мечту об открытии в Чугуеве так называемого “Делового двора” — нечто вроде филиала Академии художеств. Эта народная Академия должна была, по его проекту, выпускать специалистов по всем отраслям народного искусства, что, по мнению Репина, так необходимо и так свойственно духу украинского народа. Об этом он даже писал специальные статьи, напечатав их в (Русском слове” и “Ниве”. [Статьи Репина о “Деловом дворе” напечатаны им в “Русском слове” (1913, № 273) и в “Ниве” (1914, № 29, стр. 574 — 575).]

Совершенно справедливо указывалось в печати на фантастичность и несоответствие этой старческой затеи Репина тем новым условиям, в каких находился Чугуев в то время. Так, и название-то было взято Репиным от старого “Делового двора”. Но этот “Деловой двор” был популярен и оправдал свое назначение в свою эпоху, а репинский так и не был осуществлен.

Репин выбрал из среды чугуевских инициаторов учителя Д. М. Левашова, которому и доверил материальную сторону дела. Начал копаться артезианский колодец в подарок городу (чугуевцы издавна бедствовали из-за отсутствия воды). Но до воды так и не дошли, хотя было пробурено, кажется, до 50 метров. На это Левашовым было затрачено 10000 рублей репинских денег.

Но вот, наконец, приехал в Чугуев сам Репин. Это было 8 июля. Город ждал его, и прославленному земляку готовили торжественную встречу. Встреча не удалась, так как Репин был уже в городе, потихоньку приехав из Харькова местным вечерним поездом. В этом сказался весь Репин, великий мастер в искусстве и простой человек в жизни! Недаром автограф, данный им редакции “Южного края”, гласит: “Самое неприятное положение для меня — официальное отбывание почетов. Но идея, которая теперь осуществляется, выше всех личных чувств. Она заставляет радостно надеяться”.

А затея у Репина была действительно огромная. Неоднократно высказываясь о целях своего приезда, он всюду проявлял большое воодушевление и явился неутомимым пропагандистом своей идеи. Рассказывал, что его проектом заинтересовались большие люди, которые составили специальный комитет помощи. В него, по словам Репина, вошли: граф Сюзор, Л. Бенуа, кн. Гедройц, гравер Матэ и др. В случае удачи чугуевского “Делового двора” они предполагали открыть целую сеть таких учреждений в России.

Вот почему и здесь, на родине, Репин проявлял такую кипучую энергию и деятельность.

Надо прежде всего колодец, колодец! — сангвинически покрикивал он.

И чувствовалось, что этим колодцем он как будто мучительно и страстно хочет прикрепить мечту к жизни, чтобы эта будущая, еще не существующая школа пустила в землю свои глубокие корни.

Вся эта репинская запальчивость и энтузиазм нашли свое отражение в многочисленных статьях и заметках, появившихся в харьковских газетах “Южный край” и “Утро” за эти пять дней пребывания художника на родине.

Передаем ответную речь Репина в день его официального чествования в зале гостиницы 10 июля. Вот что он тогда сказал:

У редкого человека нет фантазии. Вот я еще в молодости был большим фантазером: мне вздумалось учиться живописи. Судьба вскоре так устроила, что я попал в Петербург, где и начал осуществлять свою фантазию. И вот моя фантазия превратилась в реальный факт: я достиг того, о чем когда-то мог только лишь фантазировать. Теперь у меня возникла новая фантазия — построить здесь, на моей родине, “Деловой двор”. Натолкнуло меня на это следующее: услышал я, что Чугуев, чествуя мое 70-летие, решил открыть в память этих событий рисовальную школу. Это окрылило мою фантазию — я предложил открыть в Чугуеве не рисовальную школу, а так называемый “Деловой двор”, откуда бы выходили настоящие мастера различных искусств и ремесел — мастерские для народа. Конечно, устав школы “Делового двора” будет по сравнению с другими учебными заведениями совершенно особый. Я буду весьма рад, если моя фантазия осуществится при вашем содействии”. [“Приезд Репина”. — “Южный край” 1914, № 12153, от 10 июля.]

13 июля днем состоялось торжество освящения места, отведенного под “Деловой двор”, и закладка абиссинского колодца. Освящение производил местный причт, во главе с настоятелем собора Темниковским. Присутствовали попечитель харьковского учебного округа П. Э. Соколовский и председательница только что учрежденного комитета помощи строительству харьковчанка Н. И. Невианд.

После торжества в городской управе был устроен прощальный обед, а в 6 часов вечера народ с цветами провожал художника на вокзал. В 7 ч. 15 м. Репин отбыл из Чугуева в Петербург через Харьков.

Известно, что Репин обещался вновь приехать в Чугуев через три недели. Художнику Федорову он говорил, что привезет с собой даже ящик с красками и будет здесь писать. Этому помешала война, нагрянувшая через несколько дней. Намерение о приезде, конечно, расстроилось, а отсюда и все то дело, которое затеял Репин на своей родине. Колодец так и остался не вырытым, а “Деловой двор” даже не начинал строиться.

Не знаю точно, до или после указанных событий, чугуевцы посетили, по приглашению Репина, Пенаты. Ездили трое: городской голова Лизогуб, чиновник А. Маслов и вышеупомянутый А. Д. Путилин.

Интересны не лишенные, однако, некоторого вымысла, воспоминания Путилина об этих днях пребывания у Репина в Куоккале. Он передает впечатления всех особенностей быта в Пенатах, установленных Н. Б. Нордман.

Восторгаясь радушием Репина, Путилин рассказывает, как Репин водил их в свою мастерскую, потом по саду, а затем к вечеру устроил удобный ночлег.

Гости пробыли у Репина два или три дня.
 

1 | 23 | 456 


29

13

5



 

Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Репин Илья. Сайт художника.