Возобновление переписки с Ильей Ефимовичем

1 | 2 | 3 | 4 | 5

V
 

Только в 1908 г. моя переписка с Репиным возобновилась. Случилось это по следующему поводу. В этом году общественные деятели Киева подняли вопрос о сооружении памятника Шевченку и решили через меня снестись с Репиным. Об этом мне было написано из Киева. В случае согласия Репина, к нему будут посланы (как гласило письмо) депутатами Волков, Катеринич, Русов и Чижевский. Я написал о том Репину. Он не замедлил прислать ответ (от 13 марта 1908 г.). Его очень порадовало мое “святое беспокойство по поводу памятника Шевченку”, но он признавался, что это “самый трудный род искусства”. Далее он писал: “Разумеется, я очень рад, если пригожусь быть полезным для этого святого дела. Да, слава Богу, между украинцами есть люди и со вкусом, и с глубокими сведениями, и с высокими стремлениями”. Представителей от киевского комитета по сооружению памятника: Волкова, Катеринича, Русова и Чижевского он будет очень рад видеть у себя и поговорить с ними, “чтобы знать реальную постановку дела”. Тут же он сообщал мне, что из Киева ему писал художник Розвадовский и просил дать рисунок для открыток, каковые будут продаваться для сбора денег на тот же памятник. Такой рисунок немедленно был послан Репиным Розвадовскому, а темой рисунка были взяты две строчки из поэмы Шевченко “Кавказ”: “Споконвiку Прометея там орел карає”. В заключение Репин пишет: “Конечно, это все гроши даст. Хлопочите, хлопочите, милый! напишите программу всего монумента. Как бы Вы это изобразили?.. Присылайте ка Вашу программу, мы и будем ее обсуждать здесь. Да и вообще следует привлекать всех людей интересных”.

9 мая 1909 г. Репин писал мне из Куоккала в Екатеринослав уже по собственному делу. Ему нужно было иметь снимок с так называемого гайдамацкого “свяченого ножа” или “залiзноi таранi”, которыми действовали гайдамаки, поднявшись против польских панов. В заключение Репин спрашивал, нет ли такого ножа в Екатеринославском музее. “Если есть возможность иметь фотографию с такого ножа, я был бы очень счастлив... Мне думается, не были ли они вроде осетинских кинжалов?

В ответ я сообщил Репину, что “свячений нiж” в самом деле то же, что осетинский кинжал. Нужно думать, что гайдамаки перед тем, как двинуться на своих заклятых врагов, выписывали с Кавказа целые партии кинжалов и пускали их в дело. Я пояснил ему также, что, “голубе мiй сивий”, “гайдамацкий свячений нiж” — это широкий, “свого роблива”, большею частью из обломка косы, нож, набитый на толстую деревянную колодочку, длины он, вместе с колодкою, немногим больше аршина. Такие ножи названы “свяченими” будто бы потому, что их покропил святою водою архимандрит Значко-Яворский для гайдамаков, идущих на войну. “Залiзною таранею” ножи прозваны потому, что гайдамаки, нагрузив целый воз такими ножами, сверху прикрывали их таранью и такую тарань возили продавать на ярмарку. Два таких “свячених ножа”, найденные в Грековском лесу, близ г. Умани, имеются в музее. Фотографии этих ножей были посланы Репину.


Отправляя снимки с ножей, я спрашивал его, для чего эти снимки нужны ему, спрашивал также о здоровье его самого и всех членов семьи, приглашая его приехать ко мне вместе с сыном Юрком, побывать в музее, потом стрелою промчаться через пороги Днепра, повезти сына на священное место Сечи, показать правнука запорожцам, как некогда привез и показал своих сыновей Тарас Бульба живым “славним лицарям сiчевим”.

На мое приглашение Репин, спустя много времени, ответил мне таким письмом (от 18 октября 1910 г.): “Теперь, до января месяца, я очень усердно занимаюсь теми моими вещами, которые пойдут на выставку в Рим. Там мне определили целую отдельную комнату: надо ее наполнить... И чтобы не было совестно перед европейским художественным миром, хочется постараться. Да, искусство трудная и не положительная область: не знаешь, что найдешь, что потеряешь. Побывать у Вас; побывать в Екатеринославе и, особенно, — побывать в музее Поля, который я, к великому стыду моему, до сих пор не видал, часто щипет меня до тоски. Но что поделаешь!.. День за днем... А сын мой, Юрий, благодаря создателю, художник божией милостью, искусство любит, работает со всею душою и имеет успех. Писал я Вам, что я спасаюсь от дряхлости и болезней: постом, травяной пищей и умеренностью в занятиях. Мясо, рыбу и яйца не ем: вредные для человека — бросьте. Будьте здоровы. Ваш Илья Репин (теперь я пишу Илья, потому — есть: Юрий Репин)”.

С 1910 г. по 1925 г. наша переписка с Репиным прекратилась. Только в 1925 г. я написал короткое письмо Илье Ефимовичу, спрашивая о здоровье его и всех его детей. На мое короткое письмо он ответил длинным письмом.

26 апреля 1923 г.

Дорогой Дмитрий Иванович!

Еще издали узнал Ваш автограф и очень обрадовался: значит, жив, а говорили: что болен, что едва ли выживет... Да, слава богу! жив, здоров и все такая же нежная, молодая, казацкая душа, любящая свою Украину. И я все тот же, и страданье по Украине у меня, “як на собацi присохло”... Много воды утекло... — Ах, да — Гайдамаки! “Ножи, ножи свяченi!” Ведь я же скакал от радости, как Давид перед к[овчегом], благодаря Вас и Вам писал... И даже перекомпановал всю картину: чтобы “тарань” имела больше значения, я перенес главную сцену в хатыну, и там паробки и разные типы гайдамак подходят, получают и любуются “таранью”, пробуя лезвие... Кое-кто из начальствующих в толпе (случайно, без значения) мелькнули костюмом; вот и Максим Зализняк, этот не может не обратить на себя внимание хлопцев... А ушла эта картина в Швецию к Монсону, у которого большая галерея в Стокгольме; у него был комиссионер, итальянец Денте, который покупал много картин русских и особенно мне посчастливилось: Монсон приезжал даже сюда, и от других собственников (Стахеева в Москве) много скупал моих картин.

Очень польщен Вашей памятью о моих чадах: Вера вот более трех месяцев пробыла в Праге с выставкой моих картин. Там нас поддержал президент Массарик (не только посетил выставку, но многое ценное купил). Теперь Вера в Карлсбаде лечится; а мы тут без нее скучаем и ждем ее.

Юра в 20-ти шагах от меня имеет собственный дом и мастерскую и написал уже много замечательного и премированного даже в Мюнхене — “Петр в битве под Полтавой”; “Тюрингенский бой” (замечательная картина), много хороших портретов, а последняя его картина “Сулискунда” куплена в Праге — это все уже издано в европейских иллюстр[ированных] журналах.

Надя — живет на лоне природы, Таня — в нашем Здравневе (близ Витебска) оставлена учительницей в нашем же доме со своей дочерью (внучкой Таней же — поэтесса), тоже учительствует там же; она [дочь Таня] замужем за инженером Язевым и у нее уже два моих правнука... Муж ее [внучки Тани], Ив. Дьяконов, очень трудовой человек и справляется — хозяйствует.

А я здесь написал: “17-е окт[ября] 1905”, Бельгийского короля, кончил “Крестный ход” и “Банкет финских знаменитостей”. Теперь у меня — евангельские картины в ходу. А Пушкин все еще не кончен.

Ваш Илья Репин.

Сыновья Юрия: 1) Гай поступил в Пражский университет (огромный детина); 2) Дий едет юнгой в кругосветное путешествие, жена Юрия очень хворает.

30 ноября 1926 г. Репин писал мне, что он задумал новую картину: “Под большим секретом признаюсь Вам, что я опять взялся за Запорожье! Ну, разумеется, опять пошла в ход вся Украина. С какою радостью, с родственным трепетом сердца, с жадностью я перечитываю все, что нашлось. Ну, разумеется, начинаю с Вас: Эварницкий “Запорожье в остатках старины”, Эрих Ласота [“Путевые записки Эрика Ласотты, отправленного римским императором Рудольфом II к запорожцам в 1594 г.”. П., 1873.] и все, все, что нашлось. Южнорусские песни и т. д. и т. д. Эх, память ушла! А тут еще казус: я имел слабость продать в Праге самые лучшие этюды, собранные еще в 1881 г. Дорого бы я дал теперь за них... Несмотря на старость, я набрел на хороший сюжет: Сечь, вся Сечь в праздности — веселый час: танцы, гопак и т. п. забавы. Вы никому не рассказывайте, особенно чтобы не попало в печать!”. Дальше Репин пишет, что для картины он “взял место последней Сечи: Томаковка, Базавлук, Капуливка, Чортомлык, Покровское. Все эти места мне очень хорошо помнятся. В Покровском мы с Серовым (он тогда еще был в качестве джуры малого) купались в Днепре, особенно в Чортомлыке. Переплывали к [запорожскому] кладбищу, искали там черепа благородных героев, подковки к сапогам и все, что уцелело. В Покровском мы прожили более месяца. Об нас уже ходила легенда, что мы ищем кладов”.

Получив от Репина такое письмо, я ему написал, что если писать такую картину, как запорожский гопак, то надо бросить чуждый, холодный, ничего не говорящий ни уму, ни нашему сердцу край, окунуться в светлые воды Днепра, пронестись через шумные, грозные пороги стрелой, потом пройти пешком до Сечи, упасть и поклониться матери Сечи до земли. Только после того можно браться за дело и писать картину не холодеющей и слабой, а сильной и уверенной рукой.

Милый и дорогой Дмитрий Иванович! — писал мне в ответ Репин 17 декабря 1926 г. — Я стою перед Вами в позе приемлющего благословение. Как это хорошо Вы сказали! И как счастлив был бы я принять это благословение от Ваших рук в действительности!.. А костер Запорожья (эх, хорошо сказано) еще не угас предо мною: теперь опять все перечитываю... Ах, Ваши книги, Ваши книги! (воск запылает!)... Вот 83-летний младенец еще не научился молчать, не срываться в ранние восторги”.

Чтобы не погас возгоревшийся пламень в душе Репина, я стал посылать ему одну за другой мои книги: “Две поездки в Запорожскую Сечь” монаха Яценко-Зеленского, ярко описавшего быт запорожского казачества (1750 — 1751), “Днiпровi пороги” с прекрасными иллюстрациями, беллетристические произведения “Помiж панами” и “За чужий грix”, а также “Словник украiнськоi мови”. Позже ему были посланы: портреты двух братьев Шиянов, писанных с натуры неизвестным художником в 1784 г.; копия запорожского войскового “стяга” или знамени конца XVIII в.; фотоснимки с потомков запорожских, теперешних лоцманов днепровских, каковы: Якiв Шрам и Грицько Шрам, Кузьма Козенець — красавцы, богатыри, отважные борцы с водною стихиею; такие же фотоснимки столетних дедов, доживающих свои годы в селе Капуливке, где была некогда так называемая Старая (или Чортомлыцкая) Сечь.

Конечно, все это Репин принимал от меня с великою благодарностью. Особенно понравились ему “Две поездки в Запорожскую Сечь” монаха Яценко-Зеленского. Вот что писал он 7 января 1927 г.: “Дорогой, глубокоуважаемый Дмитрий Иванович! Как Вы меня разодолжили книжкой Яценка-Зеленского! Не оторваться — что за прелесть. И ведь он хороший писатель, импрессионист, божиею милостью... Чудо, чудо! Как независимо, как образно! Не знаю, как и благодарить Вас. Опять Запорожье и опять Вы мой ментор Вергилий. А я? Я так виноват перед Вами: все еще не мог найти проектов памятника Шевченку... Да, я старый, никуда негодный больше, доживающий инвалид. А тут еще холод! Уже доходит до 24°R! Пожалуйста, не найдете еще чего о Запорожьи?.. Монастыри, православие, духовенство — все, какую роль играло! И все это, не мудрствуя, монах видел. [“Есть чудо! — писал Репин в те же месяцы К. И. Чуковскому. — Это чудо дал мне Д. И. Эварницкий: “Две поездки в Запорожскую Сечь Яценко-Зеленского, монаха полтавского монастыря, в 1750 — 1751 годах”. Выпишите скорей эту брошюру. Это такой шедевр литературного искусства. Этот монах Яценко уже почти 200 лет назад был импрессионистом в нашей литературе, и его книжку Вы прочтете не отрываясь. Его небезукоризненная грамота екатерининского времени с невероятной живостью рисует Запорожье. Уверен, что Вы, как и я, старый дед, будете танцевать от радости — от писания Яценко-Зеленского”; см. Корней Чуковский. Репин, стр. 32 — 33. — Воспоминания Яценко-Зеленского были изданы Д. И. Эварницким в Екатеринославе в 1915 г.] Меня удивляет его образованность. Тут Киевская Академия видна. Ах, как хотелось бы Вас о многом расспросить!”.

В другом письме (от 23 января 1927 г.) Репин просил меня прислать ему побольше снимков с местности, где течет Чортомлык, а также “сфотографировать нескольких парубков”. Я послал ему все, что мог и о чем он меня просил, при этом добавил, что с весны приступлю к археологическим изысканиям в порожистой части Днепра и что у меня есть прекрасный фотограф. “Напишите, дорогой Илья Ефимович, какой снимок из всех порогов Вы желали бы иметь, и он будет немедленно послан Вам”.

22 мая 1927 г. Репин мне ответил: “Какое счастье! какая радость Ваше письмо! Вы представить себе не можете! И как будто для моей работы — Вы будете фотографировать Днепр в местах последнего Запорожья! Я готов скакать и радоваться... О, вот время поехать бы к Вам! Но к сожалению, у меня уже походка теперь совсем, как у моего правнука Валентина (он гостил у нас два года назад). Все пошатываюсь и далеко уже не хожу от дома. Ах, милый Дмитрий Иванович, Вы лучше знаете, в каких материалах я нуждаюсь. Да, и богатырей, и плавни, и камыши — вот счастье! В каком бы виде не получился снимок — все материал: и развесистый дуб над Днепром, и все, что попадется... О! Когда-то письмо дойдет, когда-то ответ? Ну, теперь уже веселее ждать. Ваш Ил. Репин с глубокими поклонами от щирого сердца. Недели три я очень плохо себя чувствовал, но все же, опираясь то на шкафы, то на стены — все же не бросал Сечь — подползал и отползал. Но кончить уже не смогу. А жаль! Картина выходит красивая, веселая — Гопак. Даже столетний дiд в присядку пошел. Подвыпили, скачут... Кругом веселый пейзаж... Ох, расхвастался я... Боюсь”.

Илья Ефимович очень порадовался, когда получил несколько фотографий днепровских лоцманов. Тут он даже заговорил по-украински. “Что за чудеса! — писал он мне 8 марта 1928 г. Какая статность фигуры, живость лица — Грицько Шрам! Просто заглядение! Вот если бы где-нибудь и когда-нибудь удалось поместить на большой картине и воспроизвести достойно этот перл славного края!.. А Петро Носок. Разве не видно породы? — Дай, боже, быть достойным этих красот. Спасибо, спасибо, добродiю. И наконец, Федор Хотич. От счастья сих подарункiв я зовсiм одурiв i ще маю прохати: як бы яких небудь парубкiв наприклад. Сегодня, 9-го, я получив ще, но цi всi вже полковники — нi одного хлопья. А менi як би хотiлось заполучить хлопчакiв! Без всяких прикрас, якi попадуться гуртом, нечесаних”. В следующем письме, от 7 апреля 1928 г., Репин пишет о своей новой картине. “Запорожцы мои (Гопак) стоят всю зиму без движения вперед, так как в мастерской наверху не отапливается и шесть и девять тепла только в марте стало. Теплый март был. Картина моя по своей идее есть жанр. Портретов никаких. А парубков надо, ведь казаки большею частью молодежь. В веселый, теплый день казаки выехали на берег Днепра, и радуясь своему здоровью, окружающей их природе, веселятся. Тут их гости — это монахи: Яценко-Зеленский (кстати: очень возлюбил эту маленькую книжечку. Благодарю, благодарю Вас! И я и Юра (сын мой) зачитываемся этим правдивым документом). Никого из начальства нет на моем холсте. Да! Парубков мне очень требуется. Конечно, гопака танцуют парубки”. [В одном неотправленном письме к Д. И. Эварницкому, хранящемся в архиве Академии художеств, Репин писал: “Когда кончу свою картину, повезу ее в Украину — надо показать и своим родичам. А у Вас, в Екатеринославе, есть у Вас место, где можно было бы выставить картину “Гопак запорожцев — посвящается памяти М. П. Мусоргского”? 3х4 арш. приблизительно”.]

В том же самом письме, в ответ на мою просьбу сообщить свою родословную, Репин написал: “Отец мой, Ефим Васильевич Репин, служил в Чугуевском Уланском полку, при Николае I, 25 лет. Жил он 90 лет и три месяца (род. 1804 г. марта 11). Умер он уже в моем имении (близ Витебска, Здравнево, погребен на церковном дворе в с. Слобода). Матуся — на Чугуевском кладбище, ум. 1879 г. Отец был в походах: в Персии, Турции и много видел, был грамотный. Был ремонтером в Чугуевском Уланском полку, но никакого чина не имел. Знал толк в лошадях. Мать была более грамотна; ее братья были кантонистами, вышли в офицеры, и очень влияли на ее грамотность; были на службе царской, Бочаровы. Старший Дмитрий был эскадронным командиром, в Уланском кирасирском полку, а младший брат Федор служил поселенным начальником (Украинского военного поселения). Мать мою звали — Татьяна Степановна — рожд. Бочарова. Брат мой, Василий Ефимович, был музыкантом в оркестре Мариинского театра; он выслужил пенсию; а теперь сын его, Илья Васильевич Репин, живет со мною. Женат, но детей нет. Была сестра Устинья, старше меня, умерла 15 лет, когда мне было 13. Мы очень дружили”.

В письме от 24 октября 1928 г. Репин жалуется на свои недуги и выражает сожаление о том, что не может поехать на Запорожье. “Ах, уже не бывать мне там; только у Яворницкого на Зaпорoжьe — вот моя хата”. Немало приносит ему огорчения потеря акварельных рисунков, сделанных им некогда с запорожских икон, находившихся в запорожском соборе в Никополе, а также акварельных копий с портретов двух братьев запорожцев, Якова и Ивана Шиянов, которые были в том же соборе. Дальше Репин пишет: “Пока мой “Гопак”, посвященный памяти М. П. Мусоргского, еще долго подождет”. О своих горестях Репин забывает лишь тогда, когда слушает передачу по радио песен “милых земляков” — украинцев. Эти передачи перенесли Илью Ефимовича в давно минувшие молодые годы. “Даровитые люди, артистические натуры!.. Помните, как приезжали в Питер Затыркевич, Саксаганский, Заньковецкая и другие. Ах, как мы тогда радовались на них! А помните? Як Хома Бондаренко танцевал, и мы гоголевской фразой говорили: “ось, як довго чоловiк танцює!”... А Затыркевич [какая] веселая была!? Помню ее фразу, как она выразительно, нараспев смеялась с нас: старые кокетищы!.. У Вас там, я думаю, добрый театр украинский в Днепропетровске? Ах, спасибо радио: такое это чудо! На 85 году это такое утешение”.

В новом письме, от 1 декабря 1928 г., Репин сообщал, что поиски наброска памятника Т. Г. Шевченку к счастью увенчались успехом: он нашел два наброска, правда, оба плохие. [Один из этих набросков Репин послал тогда в подарок Д. И. Эварницкому. На рисунке изображен Шевченко, облокотившийся на перевернутую тачку. Сверху надпись рукою Репина: “Страстотерпцу великому поэту очаровательной Украины Тарасу Григорьевичу Шевченко”. Снизу: “Москаль Илья Репин”. Ныне рисунок хранится в Литературно-художественном музее Т. Г. Шевченко в Киеве.] Ему хотелось изобразить нашего поэта с тачкой на работе; он отъехал подальше, приспособил тачку вместо стола и пишет на ней свои вирши. Репин не теряет надежды найти другие, более удачные рисунки проекта. Особенно жалел, что ему не найти эпитафии, а вспомнить ее он не может.

14 декабря 1928 г. Репин писал мне: “Как вы меня осчастливили присылкой фотопортретов братьев Шиянов, — ктиторей Никопольской церкви. Надо сказать, что это чудесные портреты. Конечно и в Вашем “Запорожье” (книга) помещены два контура этих великолепных казаков; но все это уже не в красках, как были мои акварели... У меня есть еще копия со знамени артиллерийского музея [Такое знамя с изображением запорожцев, плывущих на галере по Черному морю, я нашел в Эрмитаже, а не в Артиллерийском музее, как пишет Репин. См. мою книгу “Очерки по истории запорожских казаков и Новороссийского края”. П., 1889 г. (Примечание Д. И. Эварницкого)], так что я теперь обставлен материалами идеально. Но сам я — признаюсь — плох и “Гопак” мой не движется. Главное — холод в мастерской, и я уже плоше и плоше могу рассчитывать на окончание моих начатых картин”.

Репин давно просил меня прислать ему мой портрет потому, что он, не видя меня много лет, уже забыл, каков я есть. Получив мой портрет, он, как писал мне о том, повесил его у своего ложа для того, чтобы неразлучно быть со мной. После того я неожиданно получил и его фотографию с надписью: “Пенаты. 29 января 1929 г.”.

Я написал Репину дружеское письмо, в котором выражал сожаление, что не могу приехать к нему, но советовал ударить лихом об землю, вспомнить о молодых годах и забыть все свои физические и душевные недуги.

3 июня 1929 г. Репин написал мне в ответ: “Нашим письмом, дорогой, глубокоуважаемый Дмитрий Иванович, я так обрадовался, что подобно царю Давиду готов был плясать, как тот перед ковчегом... Дома я плясал бы — уже от радости, если бы мог плясать. Увы!.. Я уже едва перевожу ноги. В восторге, от Вашего письма, кажется скакал бы до упаду”. Далее Репин пишет о тех героях старого Запорожья, о которых я вспоминал в своем письме: “Каждый раз я перечитываю Ваше интересное письмо: историческое! Ох, спасибо! Спасибо! Вот одолжили! Чудо! Чудо!.. Да, Ваши строки милые, теплые и мне хочется сейчас переписать их, особенно то место, где пишете, что глубоко сожалеете о том, что очень далеко от меня живете. Вы могли бы мне порассказать о подвигах многих из названных героев, — Сирка, Сагайдака, Мороза, Палия, Гордиенки, Хведора Добню, Кирика Надепоку, Ивана Носа, Кузьму Порывая, Ватачка. Также не забудьте прославленного запорожского войскового писаря Гринька Рогулю, а с ним и простых рядовых казаков, обессмертивших себя геройскими подвигами, каковы: Дзига, Юркуша, Мышастый, Горилий, Шило, Черный, Шульга и многие другие”.

В следующем письме — от 18 июня 1929 г. — Репин снова пишет мне: “Я часто перечитываю Ваше письмо, дорогой и глубокоуважаемый Дмитрий Иванович... А чуда оздоровления надо мной не совершается и я до сих пор не могу приняться за работу: инвалид... А между тем, сколько добрых друзей по старой памяти, все чего-то ждут от меня и все величают незаслуженными эпитетами. И я хорошо знаю, как они добры, и как я счастлив был бы, если бы это была правда!.. Но увы! Это уже невозвратимо, и я должен подчиниться судьбы неумолимому приговору: кончить свой — очень щедро одаренный и очень долгий век... Правда, признаюсь по совести, что я уже страдаю: незаслуженно уже я возвеличен. Ну, за это, конечно, надо приготовиться к реакции — начнутся порицания. Пора!

10 октября того же 1929 г. Репин писал мне о том, что он отпраздновал свое 85-летие. “О, как я отпраздновал свое торжество! Как добры, как милы люди! Из-за одного этого 85-летия надо благоговейно жить на свете и боготворить человечество!”

Получая от меня разные мои “твори”, Репин всегда принимал их с “великою, глубокою, искреннею благодарностью” и подписывался: “искренне и глубоко уважающий, любящий и чтущий Вас Илья Репин”. В одном из ответных писем он сообщал, что мою книгу “Помiж панами”, где описаны Котячий и Собачий хутора, читает ему вслух племянник его, Илья Васильевич Репин, который прекрасно знает украинский язык, и они вдвоем наслаждаются чудным языком. Сам Илья Ефимович делается подслеповат и неподвижен, что стало у него развиваться после 85 лет. При всем том, рассмотрев внимательно копию с запорожского войскового знамени, “стяга”, Репин пришел к заключению, что каждая фигура казака на самом знамени, несомненно, писана с натуры, которую следует изучать глубоко. [Часть этого знамени воспроизведена в той же книге “Очерки по истории запорожских казаков”, а также в первом томе “Истории запорожских казаков”. П., 1892 г., к стр. 256.]

Последнее письмо Репина, писанное слабою, дрожащею рукой 31 мая 1930 г., навело на меня тяжелую грусть:

Дорогой, милый, ласковый Дмитрий Иванович.

Зима была холодная; и я никакого труда своего не подвинул. Всю весну, несмотря на ангельски хорошую погоду и тепло, мое здоровье вообще становилось все хуже и хуже. Появилась слабость: ноги теперь уже почти разучились ходить. Из предположенных работ ничего уже не подвигалось. И, ах, какое это печальное время!.. Однако, Вы меня простите; ну, с какой стати, я сообщаю Вам об этих неприятностях?! Простите, простите!

Душа моя полна лучшими пожеланиями Вам и супруге Вашей, Серафиме Дмитриевне. Всего Вам лучшего!..

Искр[енне] преданный Вам Илья Репин.

18 мая ст. ст. 1930 г., 31 мая.

Пенаты.

Простите за это неудачное письмо.

Все лето 1930 г. я находился на исследованиях порожистой части Днепра и не получал никаких известий от Репина. Приехав в Днепропетровск, я узнал из газет, что он скончался 29 сентября 1930 г.

О последних днях жизни Ильи Ефимовича Репина сообщила мне в своем письме дочь его, Вера Ильинична:

17 апреля 1932 г.

Многоуважаемый Дмитрий Иванович!

Посылаю Вам портреты папы, если у Вас их нет. Со временем пришлю Вам карточку с последней картины папы “Гопак”, танец запорожцев. Теперь эта картина в Стокгольме. Папа часто пользовался Вашими объяснениями в письмах. До сих пор мне не верится, что папочки нет: дух его жив! Я все упрекаю себя! Если бы раньше увезти папу в Италию (ему все хотелось греться на солнце), он бы жил до 100 или 90 лет. Здесь очень сыро и ревматично, папа простудился, был бронхит, ревматизм ног, — холодные полы первого этажа. Всегда веселый и бодрый, он за четыре месяца до кончины писал еще “Гопак” и “Рыцаря”. Сколько терпения, какой организм! Он сидел еще за пять дней до кончины за круглым столом, но уже начинался отек ног и легкого и сердце было слабое. Доктора за четыре месяца сказали, что надежды нет (докторов было несколько). Делали пикюры (было воспаление предстательной железы). Ему было скучно без друзей художников, без своего артистического общества; он хотел очень видеть И. С. Остроухова и др.

Всегда веселый и бодрый, папа оживлял всех. И теперь так пусто и уныло без него! Сестра Татьяна Ильинична с большой семьей уехала во Францию. Между Тулузой и Бордо купила имение, около г. Анжер (виноградники и пр.). Брат Юрий живет рядом с Пенатами в своей даче и занимается живописью. Сын его Гай в Праге, а другой, Дий, был матросом, теперь пока дома. Я всего три дня, как вернулась из поездки, провела четыре месяца в Стокгольме с выставкой работ папы, и очень довольна... Как они ценят искусство и старину! Папину выставку они приняли великолепно. Как интересовались рисунками “Волги” и “Бурлаков”! Многое приобрели: картину “Христос и Магдалина” [Эта картина сохранилась в Пенатах к моменту освобождения Куоккала Советской Армией в 1939 г. и теперь находится в Академии художеств в С.-Петербурге.], также этюды икон к картине “Крестный ход”. Я Вам со временем пришлю этюдик папиной работы, непременно. Хотелось описать Вам последние часы папиной жизни. Он все сознавал и говорил: “Пора, пора отдохнуть! Ах, смерть! Это хороший конец! Что бы делал человек, если бы жил без конца всем в тягость, и силы не те. Нет, я махнул на жизнь рукой”. Главное — он уже не мог держать кисти в руке, и на полотне не выходило то, что он хотел. Это было самое для него тяжелое.

И работал он до конца... Ночью он часто бредил и размахивал рукой, как бы писал картину. Надо, надо раньше было уехать в Италию, в Сорренто или в Неаполь! Папа был бы жив. И прожил бы еще лет десять. Ему было 86 лет и 2 месяца, когда он скончался, 29 сентября 1930 г. в 4 часа дня. Но организм был здоровый. Простите, я не умею и не могу об этом писать так грустно!

С искренним уважением В. И. Репина.

Р. S. Мне предлагают устроить выставку в Париже.

Вскоре В. И. Репина прислала мне рисунок Ильи Ефимовича, изображающий Запорожца. [Рисунок принадлежит ныне сестре жены Эварницкого — З. Д. Бураковой (в Днепропетровске).]


1
 |
 2 | 3 | 4 | 5


Борис Григорьев (Репин И.Е.)

38

Собрание русских, польских и чешских музыкантов.



 

Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Репин Илья. Сайт художника.